La Maladie

Сапковский Анджей

Я молчал, не понимая, о чем он говорит.

— А потом, — с трудом продолжал он, — первый разговор. Первое прикосновение рук, и это потрясает тебя, словно удар копьем на турнире. Первая улыбка, ее улыбка, которая делает так, что… Э-эх, Моргольт. Ну что бы ты сделал на моем месте.

Я снова промолчал. Ну не знал я, что делал бы на его месте. Потому что я никогда не был на его месте. Клянусь Лугом и Лиром, мне никогда не приходилось переживать ничего подобного. Никогда.

— Я знаю, чего бы ты не сделал, Моргольт, — сказал Тристан, прикрывая глаза. — Ты бы не подсунул ее Марку, постоянно болтая о ней в его присутствии. Ты не

поплыл бы в Ирландию от чужого имени. Ты не растратил бы понапрасну любовь, которая началась тогда. Именно тогда, а не на корабле. Бранвен напрасно мучается той историей с волшебным напитком. Он тут совершенно ни при чем. Когда она только входила на корабль, то уже тогда была моей. Моргольт… Вот если бы это ты сел с ней на корабль, разве поплыл бы ты с ней к Марку? Наверняка нет. Скорее всего ты бы убежал с ней на край света, в Бретанию, Аравию, в Гиперборею, в саму Ультима Туле. Моргольт? Разве я не прав?

Я не мог ответить на этот вопрос. А если бы и смог, то не захотел бы.

— Ты обессилел, Тристан. Тебе надо выспаться. Отдыхай.

— Высматривайте… корабль…

— Хорошо, Тристан. Может быть, еще что-то? К тебе прислать… госпожу с Белыми Руками?

Гримаса.

— Нет.

Мы стоим на стене, я и Бранвен. Моросит, как обычно в Бретании. Ветер усиливается, треплет волосы Бранвен, натягивает платье на бедрах. Порывы ветра заталкивают слова обратно в рот, выбивают слезы из глаз, глядящих на горизонт.

Паруса не видать.

Я гляжу на Бранвен. Боги, какая радость смотреть на нее. Я мог бы глядеть на нее бесконечно. И подумать только, когда она стояла напротив Изульт, то казалась мне некрасивой. Наверное, у меня на глазах было бельмо.

— Бранвен?

— Да, Моргольт?

— Ты ждала меня на берегу. И ты знала, что…

— Да.

— Откуда?

— А ты не знаешь?

— Нет. Не знаю… Не помню… Бранвен, может, довольно загадок? Это не для моей головы. Не для моей разбитой головы.

— Легенда не может закончиться без нас, без нашего участия. Без твоего и моего. Не знаю, почему, но мы очень важны, необходимы в этой истории. Истории большой любви, которая водоворотом втягивает всех и вся. Разве ты не знаешь об этом, Моргольт из Ольстера, разве ты не понимаешь, насколько могучей силой может быть чувство? Силой, способной повернуть естественный порядок событий? Разве ты не чувствуешь этого?

— Бранвен… Я не понимаю. Здесь, в замке Кархаинг…

— Что-то произойдет. Нечто, зависящее только от нас. И потому мы здесь. Мы обязаны быть здесь, независимо от нашей воли. Вот почему я знала, что ты появишься на берегу. Потому-то я не могла позволить, чтобы ты погиб в дюнах…

Не знаю, что меня подтолкнуло. Может, ее слова, может, внезапное воспоминание о глазах Златокудрой. А может, что-то такое, о чем я забыл, пока шел по длинному, бесконечному и темному коридору. Но я сделал это, совершенно не раздумывая, без всякого расчета.

Я обнял ее.

Она прижалась ко мне, преданно и охотно, а я подумал, что и вправду — чувство может быть могучей силой. Но равно сильным может быть и долгое, болезненное, сметающее все на своем пути бесчувствие.

Это продолжалось лишь мгновение. Во всяком случае, так мне показалось. Бранвен медленно освободилась от моего объятия, отвернулась. Порыв ветра вновь взлохматил ее волосы.

— Что-то от нас зависит, Моргольт. От тебя и от меня. Я боюсь.

— Чего?

— Моря.

И корабля, у которого нет руля.

— Я с тобою, Бранвен.

— Будь со мной, Моргольт.

А сегодня уже другой вечер. Совсем другой. Я не знаю, где Бранвен. Может, она вместе с Изульт исполняет роль сиделки у ложа Тристана, который снова без сознания мечется в горячке. И шепчет: «Изульт…». Изульт Белорукая знает, что Тристан призывает не ее, но при звуке этого имени ее охватывает дрожь. И она ломает пальцы белых рук. Если Бранвен там, с нею, то у нее в глазах влажные алмазы. Бранвен… Жалко, что… Эх, черт!

А я… Я пью с капелланом. Даже не знаю, откуда здесь взялся этот капеллан. Может, он тут всегда был?

Мы пьем, пьем быстро. И много. Я знаю, что это мне вредно. Вроде бы не надо, моя разбитая голова это плохо выносит. Когда напьюсь, у меня бывают галлюцинации, голова болит. Иногда я даже теряю сознание. Но к счастью, редко.

Ладно, мы пьем. Черт… Мне надо подавить в себе беспокойство. Забыть о том, что дрожат руки. О замке Кархаинг. О глазах Бранвен, наполненных страхом перед неизвестностью. Я хочу заглушить в себе вой ветра, шум прибоя, качание палубы под ногами. Я хочу заглушить в себе то, чего не помню. И этот преследующий меня запах яблок.

Мы пьем, капеллан и я. Нас разделяет дубовый стол, уже порядком залитый вином. Нас разделяет не только стол.

— Пей, поп.

— Бог с тобой, сын мой.

— Я вовсе не твой сын.

Как и многие другие, с битвы под Монт-Бадон я ношу на доспехах крест, но мною не овладел мистицизм, как многими другими. По отношению к религии я безразличен. Причем ко всем ее проявлениям. Куст, который якобы посадил в Гластонбери Иосиф Аримафейский, для меня ничем не отличается от других кустов — разве что более ободранный и колючий. Само аббатство, о котором некоторые из артуровых молодчиков говорят с набожным чувством, во мне каких-то особых впечатлений не пробуждает, хотя следует признать, что оно неплохо вписывается в лес, озеро, окружающие холмы. То, что там постоянно бьют в колокола, лишь облегчает поиски дороги в тумане — а туманы там всегда чертовски плотные.

Эта римская религия, хоть и рассеяна по разным уголкам, у нас на островах особых шансов иметь не может. У нас, я имею в виду Ирландию, Корнуэлл или Уэльс, на каждом шагу встречаются вещи, существование которых монахи с упорством отрицают. Любой придурок у нас видел эльфов, паков, сильфов, корриганов, лепреконов, сидхе и даже биан сидхе. Но никто, насколько я помню, не видел ангелов. Правда, если не считать Бедивера, который вроде бы видал самого Гавриила, очень давно, то ли перед каким-то сражением, то ли во время сражения. Но Бедивер — болван и лжец, кто ему поверит?

Монахи рассказывают о чудесах, которые якобы творил Христос. Но давайте честно — после того, что могла Вивьен Озерная, Морган ле Фей или Моргот, жена Лота с Оркадских островов, не говоря уже о Мерлине, Христу особо хвалиться нечем. Я вам так скажу, монахи пришли и уйдут. А вот друиды останутся. И дело не в том, что я так уж считаю, что друиды намного лучше монахов, нет. Но только друиды — наши. Они были всегда. А вот монахи

— это приблуды. Как этот вот попик, мой сегодняшний собутыльник. Один дьявол знает, откуда его занесло сюда, в Арморик. Он пользуется странными словами и у него странный акцент, вроде бы аквитанский или гаэльский. Ну и пес с ним.