La Maladie
Шрифт:
— Пей, попик.
Вот у нас в Ирландии, даю вам голову на отсечение, христианство будет чем-то проходным. Мы, ирландцы, не очень податливы к этому их римскому неуступчивому и упрямому фанатизму. Для этого мы слишком заядлые и простодушные. Наш Остров — это форпост Запада, это Последний Берег. За нами, уже довольно близко, лежат Старые Края — Хай Бразиль, Ие, Майнистир Лейтрег, Беаг-Арраин. Это они, как и много веков назад, правят людскими умами, а не крест, не латинская литургия. Впрочем, мы, ирландцы — люди терпимые. Пусть каждый верит во что угодно. Насколько я слыхал, кое-где различные
— Пей, монах.
Пей, ибо кто знает, не случится ли у тебя завтра очень занятый день. Может, уже завтра тебе придется отрабатывать то, что ты здесь сожрал и выхлестал. Ибо тот, кто должен уйти, обязан уйти при полном параде, с соблюдением всех ритуалов. Гораздо легче уйти, когда кто-то рядом отправляет ритуал, и все равно, бубнит ли он Requiem Aeternum, дымит кадилом, воет или молотит мечом о щит. И какая, к черту, разница, куда уходить — в рай, в ад или опять же в Тир-На-Ног. Уходишь всегда в темноту. Кое-что я об этом знаю. Уходишь в бесконечный темный коридор.
— Твой господин умирает, поп.
— Сэр Тристан? Я молюсь за него.
— Ты молишься о чуде?
— Все в руках Божиих.
— Не все.
— Ты святотатствуешь, сын мой.
— Да не твой я сын. Я сын Флэнна Юарбойла, которого норманны зарубили в битве на берегу реки Шеннон. Вот это, поп, была смерть, достойная мужчины. Умирая, Флэнн не стонал: «Изульт, Изульт». Умирая, Флэнн расхохотался и обозвал ярла норманнов такими словами, что тот битых три «Патер Ностера» не мог захлопнуть свою челюсть.
— Умирать, сын мой, следует с именем Господа на устах. Помимо того, гораздо легче умирать в битве, от меча, чем кончаться в постели, когда тебя пожирает la maladie. Сражаться с la maladie можно только в одиночку. Тяжело сражаться одному, но еще тяжелее одному умирать.
— La maladie? Что ты плетешь, поп. Даже с такой раной он справился бы так же легко, как тогда, когда… Но тогда, в Ирландии, он был полон жизни, полон надежд, а теперь надежда вытекла у него вместе с кровью. Черт подери, если бы он мог перестать о ней думать, если бы он забыл об этой проклятой любви…
— Любовь, сын мой, тоже от бога.
— Как же, как же… Тут все болтают про любовь и дивятся, откуда она такая берется. Тристан и Изульт… Рассказать тебе, поп, откуда взялась из любовь, или как там это называется? Сказать, что их соединило? Это был я, Моргольт. Прежде чем Тристан раскроил мне череп, я хорошенько угостил его в бедро и уложил на пару недель в постель. А он, как только чуточку пришел в себя, затянул в эту постель Златокудрую. Любой здоровый мужик сделал бы то же самое, будь у него время и возможность. А потом менестрели пели про Моренский лес и обнаженный меч. Все это дерьмо, не верю. Так что сам видишь, поп, откуда берется любовь. Не от Бога, а от Моргольта. И вот почему она столько и стоит, эта твоя любовь. Эта твоя la maladie.
— Ты святотатствуешь. Ты говоришь о вещах, в которых ничего не понимаешь. Посему было бы лучше, если бы ты перестал о них говорить.
Я не трахнул ему между глаз оловянным кубком, который пытался смять в руке.
А как я мог понять? Я не был зачат в несчастье и рожден в горе. Флэнн и моя мать зачали меня на сене, и наверное, имели от этого зачатия немало простой и здоровой радости. Дав мне имя, они не вкладывали в него какой-то скрытый смысл. Они назвали меня так, чтобы было легко звать: «Моргольт, ужинать! Моргольт, ах ты сучье вымя! Принеси воды, Моргольт!» La tristesse? Дерьмо, а не la tristesse.
Разве можно мечтать, имея такое имя? Играть на арфе? Посвящать любимой все мысли, все дневные занятия, а ночью бродить по комнате, потому что не можешь заснуть? Черта с два. Имея такое имя, можно хлестать вино и пиво, а потом блевать под стол. Разбивать нос кулаком. Раскраивать головы мечом или топором, а то и самому получать по морде. Любовь? Некто по имени Моргольт лезет под юбку, а потом валит наземь. А потом засыпает. А если в душе что-то заиграло, то говорит: «Да, деваха ты славная, Меир О'Коннел, всю бы тебя с охотой слопал, а особенно твои сиськи». Ищите хоть три дня и три ночи, не найдете здесь и следа la tristesse. И следа. И что с того, что я люблю глядеть на Бранвен? Я на многих люблю глядеть.
— Пей, поп. И наливай, не трать время. Что ты там бормочешь?
— Все в руках Божиих, sicut in coelo et in terris, amen.
— Может, in coelo все, но уж наверняка не все in terris.
— Ты богохульствуешь, сын мой. Cave!
— Ну чем ты меня хочешь напугать? Громом с ясного неба?
— Я не пугаю тебя, я только боюсь за тебя. Отталкивая Бога, ты отталкиваешь надежду. Надежду на то, что если придется совершить выбор, ты совершишь его верно и примешь верное решение. И что ты не будешь беззащитен.
— Видишь ли, поп, жизнь — с Богом или без него, с надеждой или без нее — это дорога без конца и без начала, дорога, что ведет нас по скользкому краю гигантской жестяной воронки. Большинство людей даже не замечает, что все время ходят по кругу, бесчисленное множество раз проходя мимо одной и той же точки на скользком узком кольце. Но есть такие, которым случается соскользнуть. Упасть. И тогда им конец, никогда уже не вернутся они на краешек, никогда уже не пойдут они по кругу. Они катятся вниз, до того мгновения, когда все встретятся у выхода воронки, в самом узком месте. Они встретятся, но лишь на мгновение, потому что дальше, под воронкой, их ждет бездна. И вот этот замок на скале, в которую бьются волны, как раз и есть это место. Горлышко воронки. Ты понимаешь это, поп?
— Нет. Но мне все же кажется, что и ты, в свою очередь, не понимаешь причину, по которой я это не понимаю.
— А-а-а, ну его к черту и с причинами и со следствиями, sicut in coelo et in terris. Пей, монах.
Мы пили до поздней ночи. Капеллан перенес это на удивление хорошо. Со мной было хуже. Я страшно напился, честное слово. Но я заглушил в себе… все.
Во всяком случае так мне казалось.
Сегодня у моря свинцовый цвет. Сегодня море сердится. Я чувствую его гнев и отношусь к нему с уважением. Мне понятна Бранвен, понятен ее страх. Мне непонятна только его причина. И ее слова.