Кыхма
Шрифт:
И вот тут Победе не повезло. Оркестр вдруг ни с того ни с сего все перепутал и вместо гимна заиграл траурный марш.
Распорядитель церемонии тоже все перепутал и говорит: «Мы все безутешно скорбим об этой безвременной утрате!» Жена героя тоже все перепутала и давай голосить: «Ой, на кого ты меня оставил! Кто теперь воспитает наших будущих детей?!» Гости тоже все перепутали, сделали скорбные лица и принялись выпивать и закусывать.
Но по крайней мере – награда нашла своего героя. С высоты пьедестала Победа окинул взором собрание с его несуразной путаницей и неразберихой, словно
Его ждет орден. Также ему причитается крупная денежная премия. Правда, тут ему не повезло: все документы потерялись, а деньги украли. Кто мог совершить это гнусное преступление? Сейчас подозрение пало непосредственно на него, поэтому вместо ордена случайно выдали ордер, но потом правоохранители во всем разберутся и его реабилитируют. В крайнем случае, он выйдет по амнистии. Ну, или срок скостят за примерное поведение.
За всеми этими пертурбациями никто не обратил внимания на тревожный треск досок. Пьедестал не выдержал тяжести Победы. Подгнившая древесина подломилась, и сооружение с адским грохотом рухнуло на пол. И вот тут Победе ужасно не повезло. Он каким-то образом пролетел мимо пола и угодил прямиком в пропасть – глубокую, как преисподняя.
От ужаса триумфатор проснулся в холодном поту. Открывает глаза, а его уже все зовут Бедой, проживает он без прописки и документов в некоем заброшенном поселке, даже не отмеченном на карте, а в данный конкретный момент собирается жестоко побить ужаснейшую бесформенную старуху.
Вот такой сон мог бы ясно и непротиворечиво объяснить, как столь положительный человек оказался в этих гиблых местах практически без средств к существованию.
Капитан и Беда жмут старуху с двух сторон. Капитан скуп в движениях, он наступает сурово и прямо, как бронемашина, злые глаза вспыхивают, как дула двух пулеметов. Беда, напротив, дрожит, как холодец на тарелке, трепещет, как флажок на ветру, хлопочет всеми частями своего худосочного тела. Ярость Капитана – огонь, жгучее пламя, выжигающее всю плоть изнутри, оставляющее снаружи лишь сухую оболочку; гнев Беды текуч, липок и влажен, сочится слезами и соплями, блестит на щеках и козлиной бородке.
Их можно понять: они лишились всего. Хозяин здешних мест – и у пустоты бывает хозяин – вездесущий, ревнивый и карающий, как библейский бог, – счел правильным забрать у них все.
Приперли к лестнице. Старуха стоит – убежать не удастся. Желтые руки, похожие на паучьи лапы, перебирают обтрепавшийся край зеленой кофты. Беда ей дышит в лицо ненавистью, пропитанной тяжелым утробным смрадом, злостью, рвущейся из кишечника, желудка, горла к потрескавшимся губам, как пар из аварийного клапана в котельной. Дыхание Капитана прерывистое и иссушающее – дуновение знойного ветра над пожелтевшей травой.
Теперь Капитан остановился. Мгновение он неподвижным, немигающим взглядом смотрел на тряпичный ком. Его ненависть сосредоточилась на лице старухи. Он как будто впервые увидел это маленькое лицо, выглядывающее из синего в желтый горошек платка. Под нависшими клочковатыми бровями мутные глаза мечутся бессмысленно и отчаянно, как тараканы в стеклянной банке. Острый подбородок трясется, синюшные
Старуха стала совсем округлой и маленькой. Они присела, втянула маленькую голову в плечи, вся сжалась, ожидая удара. Потом она замерла – рот открылся так, что перестал трястись подбородок, глаза расширились и взгляд остановился, руки выпустили истерзанный край кофты. А Капитан не ударил, он только плюнул. С глухим хрипом собрал слюну в горле и плюнул старухе в лицо. Она оставалась застывшей лишь долю секунды, словно солдат, пораженный одиночным выстрелом, еще не понимающий, что убит, еще не узнавший лица смерти. Затем она повалилась назад, стукнулась спиной об угол стены у лестницы и медленно сползла на пол.
Из самых последних глубин своего тела исторг Капитан этот плевок. Это был первый всплеск раскаленной лавы проснувшегося вулкана, капля горящей серы из геенны огненной.
Старуха – внизу. Теперь она еще больше напоминает кучу тряпья, отбросы, забракованные последним старьевщиком.
Она шевелится, в ее движениях нет смысла. Она водит руками в воздухе, как будто пытаясь за что-то ухватиться, скребет ногами – из-под толстой коричневой юбки видны стоптанные, по щиколотку обрезанные валенки. Она похожа на большое раздавленное насекомое. Встать она не сможет.
– Они все забрали, их Борька привел, ваш Борька привел, – забормотала она.
Эта копошащаяся куча лохмотьев напоминала помойку, в которой роются крысы, когда пестрый мусор кажется вдруг ожившим, получившим непонятную, никчемную жизнь.
Капитан и Беда, стоя над ней, как два воина над поверженным врагом, не чувствовали жалости. Они чувствовали, как их злость сменяется бессилием.
– А ты зачем отдала? – все еще грозно, но с оттенком усталости спросил Капитан.
– Да, зачем?! – присоединил свой сиплый голос Беда.
– Не отдавала я, они сами все взяли, их Борька привел, – продолжая шарить руками в воздухе, скулила старуха.
– Ведь врешь, тварь!
– Правда.
– Врешь!
Этими выкриками Капитан подогревал свою ярость. Еще можно было со всего маху врезать ногой, погрузить свой старый ботинок в живую труху.
– Бацеха забрал! Бацеха забрал! – отчаянно заголосила старуха, корчась на полу, как в припадке падучей, – она заранее чувствовала боль от возможного удара.
Услышав имя хозяина этих мест, Капитан заскрежетал несколькими оставшимися зубами, а Беда издал сдавленный визг, как поросенок с перерезанным горлом.
В их ярости было слишком много отчаяния, иначе бы старой ведьме несдобровать.
Оба одновременно подумали об одном и том же. Тот, чье имя выкрикнула старуха, их накажет. Дело тут не в ней. Они пытались утаить деньги. Можно кричать, но тот, кто все забрал, не спрашивал разрешения. И они хорошо знали, что ничего нельзя изменить. Самовластный правитель этого пустынного царства не терпел, чтобы его подданные владели деньгами. В его владениях нищета была обязательной. Нищета и беспрекословное послушание требовались от всякого обитателя этих мест. А в остальном – пусть живут, как хотят.