Куяшский Вамперлен

Акайсева Анастасия

Несмотря на все старания, прошло долгих двенадцать минут прежде, чем я в более-менее человеческом виде вылетела из калитки. Шансов добежать до работы вовремя не оставалось никаких. В пору было начинать ритуально заламывать руки и молить о чуде. Так бы я, пожалуй, и поступила на радость выскользнувшему вслед за мной в ожидании зрелищ Ямато, если бы внимание моё не привлёк тонкий стан Вадькиного велосипеда, игриво поблёскивающий редкими незаржавелыми участками. Неожиданный подарок судьбы так обрадовал меня, что я совершенно не подумала, почему хозяин бросил многострадальное транспортное средство на улице, вместо того, чтобы, как обычно,

завести на свой участок. Не теряя ни минуты, я водрузилась на стального коня и, оттолкнувшись, налегла на педали. Они поддались с трудом, но, к счастью, дорога шла под гору, и транспортное средство успешно набирало скорость само. Вернее, к несчастью…

Я не отчаялась, когда прямо по курсу возник столб, а на попытку повернуть руль велосипед, недовольно дребезжа, отрицательно замотал передним колесом. Я не отчаялась, когда сзади раздался крик: "Тормози!", а всё, что я смогла сделать — провернуть совершенно не сопротивляющиеся педали на несколько оборотов назад. Чувство безнадёжности захлестнуло меня, лишь когда переднее колесо с глухим ударом запечатлело страстный поцелуй на бетонной глади столба и неведомые силы, выдернув меня из седла, с молниеносной быстротой стали приближать мой многострадальный лоб к твёрдой серой поверхности.

Прежде, чем я успела попрощаться с жизнью, другие не менее таинственный силы приподняли меня над стальным конём и резким рывком увлекли назад. Словно в замедленной съёмке я видела, как кренится и заваливается на бок Вадькин велосипед, в то время как мои болтающиеся в воздухе ноги описывают окружность на фоне скользящего перед глазами пейзажа деревенской улицы.

Провернувшись по инерции вокруг своей оси, Ямато остановился и разомкнул сцепленные под моей грудью руки. До чего же радостно было вновь ощутить под ногами (целыми!) твёрдую землю. Вадькин велосипед пронзительным лязгом известил об окончании своего падения, будто пытающийся привлечь всеобщее внимание трагический актёр. А ведь сейчас на этой груде металлолома могла покоиться я…

— Ненормальная! — без доли обычной язвительности накинулся на меня спаситель. — Жить надоело?

— Не очень! Спасибо! — тоже почему-то с упрёком накричала на него я и, успокоившись, примирительно добавила: — Вернёшь велосипед на место?

Задумчиво скрестив руки на груди, аспирант осмотрел нежащуюся на солнышке груду металла и недовольно цокнул языком. В принципе, я и сама догадалась, что логичней будет сдать железного коня на металлолом, как это, видимо, и планировал сделать хозяин.

Ямато слегка потеребил падшего и лишь подтвердил мои опасения, явив в одной руке отвалившийся руль, в другой — колесо. Я придирчиво оглядела своего спасителя с ног до головы: изящный круглый щит прижат к груди, боевая рогатулина наизготове, — очень стильно, эдакий гладиатор эпохи постмодернизма. Высшие силы, видимо, решили, что грех мне любоваться сим дивным зрелищем в одиночку, ибо сначала со стороны Вадькиного дома в нашем направлении низвергся водопад непечатных ругательств, а потом и сам хозяин велосипеда. В противовес "гладиатору", Вадька, облачённый в застиранную майку-алкоголичку и болтающиеся на бёдрах семейнотрусоподобные шорты, в плане эстетики являл собой зрелище весьма посредственное.

— Ааа, — возопил Вадька, — отомстить мне решила?! Натравила на меня своего китаёзу! Я

знал, я насквозь тебя видел, шалава мстительная!

Потерпевший почему-то предпочёл держаться от вооружённого останками велосипеда воителя подальше, обратив свою тираду на безоружную и беззащитную меня. "Гладиатор", однако, не упустил проскользнувшее в Вадькиных словах нелестное определение в свой адрес, и, весьма недвусмысленно поигрывая рулём, начал подступать в его направлении.

— Не знаю, что она тебе наговорила, но всё это ложь! — уже куда менее уверенным тоном продолжал Вадька, отступая за мою спину. — Она тебе врёт! Она тебе со всеми тут рога наставляла! И со мной в первую очередь! Но я-то не знал ничего. Я…я…

Он испуганно заскулил, как ужаленный пчелой щенок, и закрыл голову руками. Ямато укоризненно цокнул языком, сверху вниз созерцая дезертировавшего без боя противника. Мне даже жалко соседа стало. Фольклористу, очевидно, тоже, ибо вместо того, чтобы наглядно продемонстрировать пареньку, как те, кто обзываются, становятся такими, кто сам так называется, он уступил тому свои трофеи: велосипедный руль сунул за шиворот, а колесо впихнул в руки, попутно придавив им Вадьку к забору. После этого он с довольным "ну и у кого тут теперь рога?" видом осмотрел сотворённую композицию и, процедив сквозь зубы что-то не то по-японски, не то просто нечленораздельно, удалился.

Вадька не шевелился, лишь дрожащие губы и выпученные, направленные в никуда глаза выдавали в нём живого человека, а не скульптуру "Неудачно женатый капитан дальнего плавания". Я придирчиво оглядела новоиспечённый монумент. Определённо, в художественном вкусе Ямато не отказать, но это всё-таки не высокое искусство. Задумчиво поковырявшись в обломках велосипеда, я выудила оттуда и водрузила Вадьке на макушку седло — вот теперь, если не Пикассовская "Голова быка", то очень на неё похожая скульптурная композиция получилась. Учись, мой приземлённый японский друг!

На работу я безбожно опоздала, но вид мой, вероятно, так красноречиво демонстрировал все беды и лишения, коих я натерпелась, добираясь сюда, что Пелагея Поликарповна ограничилась жёстким выговором. Чтобы очистить своё запятнанное прогулом имя, мне было поручено до конца месяца пролистать все тома из полного собраний сочинений Ленина на наличие оставленных нерадивыми читателями рисунков и неприличных слов, а также проверить, не затесалось ли на полках книг без библиотечного штампа. Так как второе задание предусматривало перелопачивание всего собрания книгохранилища, я решила отсрочить муки, занявшись первым. Естественно, ни одного не то, что неприличного — приличного слова на полях бумажных мастодонтов не обнаружилось — в наше время подобную книгу человека открыть не заставишь, даже ради того, чтобы в ней порисовать.

Расправилась с поручением я быстрее, чем рассчитывала: за каких-то полтора часа. Теперь от завершения каторги меня отделяла только проверка штампов. Следовало бы тут же за неё и взяться — до конца августа оставалось меньше двух недель, — но подобной исполнительности воспротивился оставленный без завтрака желудок: заручившись поддержкой воображения, он превратил стеллажи в исполинские, сплошь уставленные аппетитными бутербродами холодильники. Истекая слюной, я схватила первый подвернувшийся под руку "сэндвич" и позорно дезертировала на второй этаж, надеясь отвлечься от мыслей о пище съедобной пищей духовной.