Куртизанка
Шрифт:
Симона, налетевшая на месье Жан-Поля Дюбуа подобно благоуханному урагану, попыталась осмыслить услышанное. Мадам Габриэль не верила своим глазам и ушам. В растерянности она забарабанила пальцами по бедрам, отчего Эмиль Золя вынужден был пуститься наутек. Гюнтер метался взад и вперед подобно почтовой карете, нашептывая ей на ухо предупреждение о том, что она должна незамедлительно поставить этого мужчину на место. При виде высоченной фигуры месье Жан-Поля Дюбуа, нависшей над обеими женщинами, Ференц Лист выронил свою дирижерскую палочку и упал в обморок.
Шипение фейерверка постепенно стихало. Угасало и подогретое алкоголем веселье,
Франсуаза стояла у ворот, прощаясь с последними гостями и раздумывая над тем, куда запропастились ее мать и дочь. Она не заметила месье Амира, который, не желая привлекать внимания, прибыл в невзрачном экипаже, запряженном парой гнедых лошадок. Он притаился за большим зеркалом, незаметный и практически невидимый, в темно-коричневом затрапезном костюме и даже без своих молитвенных четок.
Несколькими минутами ранее, заметив, что Симона повела месье Жан-Поля Дюбуа в замок, а за ними последовала мадам Габриэль, месье Амир принялся поспешно что-то набрасывать на листе бумаги. Как только за поворотом вымощенной булыжником дороги скрылся последний экипаж, он направился к выходу из поместья, по пути вручив Франсуазе запечатанный конверт.
Мадам Габриэль поправила перчатки на руках, встала и прошествовала к окнам. За стеклами бушевала непогода, и сильный ветер донес до нее вопли кружащих вокруг нее призраков. Ведомые Эмилем Золя, сердитые и напуганные призраки тыкались ей в щеки и настойчиво восклицали, что она должна вложить хоть каплю здравого смысла в голову Симоны.
— Поскольку картина «Женщины Алжира», месье Жан-Поль Дюбуа, стоит ровно в два раза больше предложенной вами цены, мы не пришли к соглашению и сделка не состоится. Боюсь, вскоре начнется буря. Вам лучше поспешить, в противном случае вы можете застрять здесь надолго.
Месье Жан-Поль Дюбуа, сделав предложение, какого он даже не ожидал от себя, был поражен таким выражением собственных эмоций. Его хваленая выдержка куда-то улетучилась. И еще его вдруг охватило несвойственное ему желание обладать этой женщиной, Симоной. До нее никому из представительниц прекрасного пола не удавалось настолько возбудить его интерес к себе. Она показалась ему находкой, редкой, как бриллиант чистой воды и необычного оттенка или как картина Вермера.
— Мадам д'Оноре, — заявил он, — тогда я предлагаю десять миллионов за «Женщин Алжира».
Симоне вдруг стало холодно в платье из крепдешина, и она вздрогнула. Ее слова подхватил ветер.
— Теперь, когда «Женщины» ваши, месье, куда вы намерены отвезти меня?
— В Намакваленд, — ответил он.
Мадам Габриэль облегченно вздохнула. Симона приумножила состояние клана д'Оноре еще на десять миллионов. И еще она никогда не поедет в эту Богом забытую дыру, Намакваленд. Но карликовый призрак доктора Жака Мерсье не дал ей ни секунды передышки. Он послушал ее сердце, посчитал пульс и предложил несколько капель настойки из одуванчиков, в противном случае он не ручался, что еще до наступления ночи с ней не случится сердечного приступа.
А Симона терялась в догадках, для чего такой расчетливый человек, как месье Жан-Поль Дюбуа, пошел на риск и связался с вдовой убитого коллеги. Она рассматривала его сначала робко и неуверенно, а потом и с недоверием. Выражение его глаз,
— Приношу свои извинения, месье, — вмешалась мадам Габриэль, — но я должна напомнить вам об опасностях, подстерегающих путешественника, решившего пересечь долину Африканской циветты в столь бурную ночь. Циклоны, бушующие здесь, унесли в своих объятиях уже не одну жизнь. Альфонс укажет вам наиболее безопасный путь домой.
Симона поднесла руку к губам месье Жан-Поля Дюбуа для прощального поцелуя.
— Я принимаю ваше приглашение.
Глава сорок первая
Буря усеяла поросшую лавандой долину упавшими каштанами, а в небе повисли похожие на пуховки облака. Экипаж покинул замок и направился к местечку Бугиваль на берегу Сены, оставив позади провисший и уже ненужный тент, возведенный прошлой ночью. По парку сновали слуги, собирая пустые бутылки, украшенные вышивкой женские штанишки, сорванные в пылу страсти, и пряча в карманы позолоченные героиновые шприцы, когда были уверены, что Альфонс смотрит в другую сторону.
Вечеринка по случаю Нового года удалась. Симона выпустила на волю свои эротичные духи, и в ее сети угодил месье Жан-Поль Дюбуа с дурной репутацией. Но теперь, когда головокружительный вальс и потрясающий фейерверк превратились в воспоминание, она осознала всю степень риска, на который ей пришлось пойти. Тем не менее она не собиралась и далее роскошествовать и бездельничать в одиночестве под монотонный перестук колес собственной судьбы, которая катилась вперед так, словно Кир и ее сын до сих пор были рядом.
Наступил сезон зимних бурь, частыми стали грозы с громом и молнией, и Симона помнила, что доехать в Бугиваль и вернуться обратно за один день ей не удастся. Но Кир хотел, чтобы именно оттуда она и начала свои поиски, и она не собиралась нарушать данное ему слово.
После уроков эротики, данных ей Франсуазой на прошлой неделе, Симона вынула из иудейского молитвенного покрывала Кира две записки и прижала их к оконному стеклу, чтобы сквозь них проходил солнечный свет. Глаза у нее защипало при виде лакмусовых чернил, которые уже утратили яркость, кровоточащих надписей, исчезающего отпечатка его большого пальца: «не скорби о моем уходе…» В одной из записок было упомянуто имя Мердад и его адрес в Персии, в другой — адрес месье Амира в Бугивале. Она бы предпочла лично встретиться с месье Амиром в канун Нового года. Но ей досталась лишь записка, которую он вручил Франсуазе.
Все это дело представлялось ей чрезвычайно запутанным. Она подозревала всех и никого: шаха, его министра двора, Мердада, которому доверял Кир, и на мгновение заподозрила даже Биарда, которому была обязана жизнью. Ну а пока она не имела на руках никаких конкретных доказательств, и месье Амир оставался ее единственной надеждой.
Она собрала волосы узлом на затылке, и в ее рыжих кудрях серебром засверкала злополучная прядь. Глядя на себя в зеркало, она вспомнила Кира: неглиже янтарного, фиолетового и золотистого тонов, так возбуждавших его — сочные, как он их называл; близкие отношения с ним, которые она выставляла напоказ — зане кошгеле ман, моя восхитительная, прелестная жена.