Куртизанка
Шрифт:
Она накинула его молитвенное покрывало себе на плечи, погружаясь в его запахи кардамона и табака, и села за свой письменный стол, взяв в руки его ручку с широким пером, чтобы составить ответ месье Амиру. Она написала, что принимает его приглашение, и добавила, что согласна с тем, что из-за большого расстояния и частых грозовых бурь ей лучше провести уик-энд в его поместье с семьей.
Экипаж покатился быстрее, и поля лаванды растаяли вдали. Мадам Габриэль и Альфонс уложили в карету съестные припасы, питье и одеяла. В кармашке за спинкой сиденья покоилась фляжка с абсентом. На случай грозы Франсуаза вручила ей зонтик. Симона откинулась на спинку сиденья, ощущая, как встречный
Тогда они провели весь день на поляне, которую экипаж уже давно оставил позади. По форме рук и жестам незнакомцев, приезжавших полюбоваться галереями мадам Габриэль, она составляла портреты о сексуальных наклонностях, с интимными подробностями, слегка приукрашенные. Вскоре язык ее рук превратился в предварительную любовную игру. Они забыли о неоткупоренной бутылке вина, позабыли о завтраке и растворились в объятиях друг друга. Потом, много позже, лежа на одеяле, он привлек ее к себе, а заходящее солнце раскрашивало горизонт в пурпурно-фиолетовые тона. В глазах его мерцали озорные искорки, и он пообещал ей апартаменты на рю дель Аркад, неподалеку от Вандомской площади: «чтобы ты могла бродить по близлежащим лавчонкам и покупать украшения».
А Симона, понимая, что он имел в виду Франсуазу и мадам Габриэль, покровители которых поселили женщин в дорогих апартаментах в этом районе, предложила ему жениться на ней и увезти ее в Персию.
«Персия — это край света, — сказал он, — тебе там может не понравиться».
— Мне всегда хотелось увидеть край света, — заверила она его.
Она водила его по своему Парижу, и они любовались арками и мостами. Он целовал ее под Триумфальной аркой, а она показывала на двенадцать проспектов, расходившихся от нее лучами во все стороны — архитектор был помешан на геометрической строгости.
«Гениальность — это умение подмечать мельчайшие подробности и обладать интуицией, чтобы распознать прекрасное и оставить его как есть», — заметил он тогда.
Убийцы положили всему этому конец.
— Мадемуазель, мадемуазель, c'est ici? Oui? Это здесь, да? Дорога сужается. Коляска дальше не пройдет.
Симона открыла глаза. Экипаж прибыл в Бугиваль. Большую часть дня она провела, не испытывая ни голода, ни жажды. Она распорядилась, чтобы кучер подыскал место для ночлега, а в понедельник ожидал бы ее на этом месте. Она взялась за ручку небольшого саквояжа, в котором лежали ее ночная рубашка и перемена одежды. Сунув револьвер за корсет, она вышла из коляски.
Симона шла вдоль холмов на берегах Сены, холмов, увековеченных на полотнах Моне, Ренуара и Писсарро. Солнечные лучи отражались от крыш сельских домиков, в беспорядке разбросанных по деревушке Вуазан. В холмах гуляло звонкое эхо — это на террасах кафе устанавливали металлические столики. Она встряхнула головой, отогнав прочь воспоминания, и направилась по извилистой рю де Вуазан, потом миновала рю де ла Машен, именно отсюда гидравлический насос «Машен де Марли» качал воду из Сены для Людовика XIV, в его дворец в Версале. Симона подумала о том, что мадам Габриэль решила воспроизвести частичку роскоши Версаля в своем шато Габриэль, и это ей вполне удалось. Впрочем, то же самое можно было сказать и обо всех проектах, за которые принималась ее бабушка. Но если говорить о ее усилиях сделать из своей внучки достойную продолжательницу рода д'Оноре, то бабушку постигла поистине грандиозная неудача. Симона сбежала из дома, влюбившись
От воды веяло вечерней прохладой, волны лениво разбивались о берег. В наступающей темноте отчетливо слышалось жужжание насекомых и пение ночных птиц. Симона плотнее завернулась в молитвенное покрывало Кира, от которого по-прежнему исходил запах кардамона. Интересно, с какими же клиентами ему приходилось иметь дело, если он вынужден был постоянно жевать кардамон?
«Чтобы избавиться от их запаха коррупции, — говорил он, — чтобы сохранить хотя бы подобие порядочности в профессии, которой правит жадность».
Кто такой месье Амир? Почему он жил на холмах, населенных художниками, поэтами и писателями? Здесь творческий люд, не стесняясь, давал волю своей эксцентричности, и бал тут правили отравление славой и одиночество безызвестности. Бугиваль был любимым местечком ее матери. Даже если в других городах ее встречали без особого восторга, то в Бугивале она чувствовала себя как в раю. Усыпанная драгоценными камнями, в роскошных платьях, в ландо, украшенном эмалевыми вензелями и серебряными колокольчиками, с помпой возвещавшими о ее прибытии, она приезжала сюда, чтобы сполна вкусить почестей художников-авангардистов.
Дом, который разыскивала Симона, стоял уступами на склоне, поэтому ей было сложно разглядеть его сверху. Из соседних двориков доносился детский смех. Она прижала руку к животу. Не желая смириться со своей потерей, ее мышцы очень медленно обретали прежнюю силу. Сейчас их сыну исполнилось бы уже шесть месяцев.
Симона взяла в руки дверной молоточек в форме головы тигра и замерла, почувствовав странный холодок, пробежавший по спине. А не лезет ли она прямо в пасть зверя, который проглотит ее в мгновение ока? Она пыталась убедить себя в том, что никто в здравом уме не осмелится причинить зло дочери знаменитой Франсуазы и внучке мадам Габриэль, доверенного лица президента Третьей республики. Но потом, не желая и далее поддаваться дурным мыслям, она выпустила из рук дверной молоточек и постучала в дверь рукояткой револьвера.
Из-за двери донесся стук каблучков.
Грубая и натруженная рука женщины средних лет приоткрыла дверь. Ее мышиного цвета волосы, разделенные на прямой пробор, покрывал платок с цветным узором в виде флакончиков для духов. Тесную юбку распирали мощные бедра, а блузка едва сдерживала пышную грудь. Элегантная поношенная одежда, заключила Симона. Она сунула револьвер за корсет. Поправив нижнюю юбку, она подняла руку, чтобы вдохнуть запах Кира, которым пропиталась шелковая ткань. В тот день, когда он вернулся из Южной Африки, она, располневшая и беременная, была одета в ту самую нижнюю юбку.
— Я бы хотела поговорить с месье Амиром.
— Как о вас доложить? — спросила женщина, толкнув дверь носком. Та заскрипела, открываясь шире.
— Симона д'Оноре, — ответила девушка. Ей захотелось взять женщину за руку и узнать ее характер по геометрическому узору на ладони, а еще понять, почему у нее побелели костяшки пальцев, когда она буквально вцепилась в притолоку. Она молча и с такой силой распахнула дверь, что Симона отшатнулась, испуганная. Стараясь собраться с мыслями и прийти в себя, она протянула женщине руку.