Курьер
Шрифт:
— Видал, каков? — с негодованием произнес Сергей Степанович.
— Это кто ж такой? — поинтересовался я.
— Синицын, сосед, — сказал Сергей Степанович, возвращаясь на место. — За стенкой живет. Такой, понимаешь ли, подлец. Жокеем на ипподроме работает… То есть говорит, что жокеем, а по-моему, врет. По-моему, просто тунеядец!..
Он с досадой махнул рукой, как бы желая отделаться от неприятного воспоминания, но шорох за дверью заставил его вновь насторожиться.
— Ну, хватит!.. — Стукнул ладонью по столу Сергей Степанович и стремительно выбежал из комнаты.
Я
— Да, да, это очень интересный дом. Вернее, не дом, а одна квартира, окна которой прямо напротив нас.
Задумавшись, я не заметил, как вернулся Сергей Степанович и встал рядом. Его голос прозвучал слишком внезапно, и я не уловил смысла произнесенной фразы. Сергей Степанович как будто понял это и повторил:
— Я говорю, что окна напротив представляют очень интересный объект для наблюдения.
Его лицо и интонации в голосе как-то неуловимо переменились. Однако мне почудилось в них что-то знакомое, и тогда я вспомнил ту таинственность, с какой он приблизился ко мне за столом. Я внимательно посмотрел на серый пятиэтажный дом на противоположной стороне улицы. Окно, о котором говорил Сергей Степанович, принадлежало последнему этажу и действительно помещалось прямо напротив того, у которого стояли мы. Ничего примечательного ни в доме, ни в этом окне мне не показалось.
Я с удивлением взглянул на Воробьева. На лице его появилось радостно-глупое выражение, какое бывает у людей, загадывающих загадки.
— Теперь ты понимаешь, для чего мне нужны деньги? — спросил Сергей Степанович, заранее упиваясь моим ответом.
— Нет, — сделал я ему приятное.
— Вот! — Сергей Степанович многозначительно поднял палец и пригласил меня вернуться к столу.
— Не знаешь, — с удовольствием повторил он, когда мы присели, и продолжал: — Мне нужна хорошая подзорная труба.
— За окном следить, что ли? — догадался я. Сергей Степанович утвердительно кивнул головой, и лицо его расплылось в радостной улыбке.
— Это неприлично, — сказал я.
— Здесь совсем другое дело. Здесь наука и, возможно… Я бы сказал даже, очень и очень возможно, великое, историческое открытие, — Он придвинулся ко мне и понизил голос. — Слишком рано, конечно, делать какие-либо выводы. Но я убежден, что дознался до такого, что никому и не снилось. Я открываю тебе это не потому, что на меня произвели впечатление твои умственные способности. Ты не обижайся, но, судя по всему, они довольно посредственные. Однако ты молод, и углядел в твоем характере черты, полезные для моих исследований. Мне нужен посторонний взгляд на объект, за которым я наблюдаю, потому что иногда мне уже мерещится, будто все, что я вижу каждую ночь из этого окна, просто плод моей богатой фантазии. Ты кажешься мне самым подходящим человеком для этого. Не могу же я в самом деле доверить
Сергей Степанович замолчал и уставился на меня своими круглыми ржаво-серыми глазами. Я долго не находился, что сказать. Так мы молча смотрели друг на друга, и вдруг меня осенила мысль.
— А как же труба? — спросил я не без провокации. — Ведь подзорной трубы у вас нет.
— Трубы нет, — не моргнув глазом, ответил Воробьев. — И наплевать, что нет. И без нее все видно.
Я вышел на улицу в том состоянии, какое в старых романах называлось «полным смятением чувств». Я, разумеется, сразу определил Сергея Степановича как сумасшедшего, но все же не мог отделаться от беспокойства, которое он заронил во мне своей таинственной историей. Однако часы показали половину седьмого, и я поспешил к площади Маяковского, на время забыв разговор с Сергеем Степановичем.
Остановившись между колонн Зала Чайковского, я принялся высматривать среди прохожих Катю. Мне пришлось подождать минут пятнадцать, и наконец я увидел ее. На Кате был просторный блестящий плащ, скрывавший все, кроме черных сапог на высоких серебряных каблуках. Выглядела она в этом наряде очень экстравагантно. Спрятавшись за колонной, я наблюдал, как, неприступно вскинув голову, она идет по улице, словно не замечая многочисленных взглядов, бросаемых ей вслед.
— Привет, — сказал я, прекращая ее победоносное шествие.
— Привет, — произнесла Катя надменно, видимо, еще не выйдя из роли демонической женщины.
— Ты сегодня ничего, — сказал я, ухмыляясь.
— Мерси. — Катя небрежно откинула прядь волос, упавшую на лоб.
— Может, поцелуемся? — предложил я.
— С какой это стати? — фыркнула Катя.
— Ну так… Что ты, развалишься?
Катя задумалась.
— Развалиться, конечно, не развалюсь, — согласилась она. — Но целоваться с тобой не буду. У меня другие принципы.
— А у меня, по-твоему, принципов нет? Да?
— Не знаю, — сказала Катя. — Ладно, ты зачем меня на свидание пригласил? Чтобы что делать?
— Чтобы поцеловаться, — сказал я.
Катя развернулась на сто восемьдесят градусов и пошла прочь.
— Чего ты обиделась? — заканючил я, нагоняя ее. — Что, пошутить нельзя?
Катя остановилась.
— Шутки у тебя дурацкие, — сурово сказала она. Я изобразил на лице чистосердечное раскаяние и виновато потупил голову. Катя смягчилась.
— Ладно, — проговорила она примирительно. — Какие у нас все же планы?
— Сходим куда-нибудь, в кафе или кино, — предложил я.
— Знаешь, у одной моей знакомой девочки сегодня день рождения. Если хочешь, можем к ней пойти. Согласен?
Именинница жила в большом четырнадцатиэтажном доме на Юго-Западе. Когда мы туда пришли, празднество было в самом разгаре. Это стало ясно уже в подъезде, где я услышал незабываемый голос Адриано Челентано. Хозяйка лично открыла дверь и пригласила нас войти. Она была сногсшибательно одета и страшна, как черт.
— Вы очаровательны, — сказал я, вручая ей цветы. — Поздравляю.