Култи
Шрифт:
— Опять подвезти? — спросила я, останавливаясь рядом с ним, так что мы стояли бок о бок.
Он сразу перешел к делу.
— Пожалуйста.
Пожалуйста. Ничего себе? Меня так и подмывало посмотреть на небо и убедиться, что свиньи не начали летать.
— Тогда поехали.
Култи бросил свою сумку в багажник рядом с моей. Никто из нас не проронил и слова, когда мы оказались в машине, и я не могла не чувствовать себя немного неловко, потому что рассказала ему о слухах по поводу прав. Примерно на полпути к его, вероятно, все-таки дому, я, наконец,
— Можно тебя кое о чем спросить? — медленно произнесла я.
— Да. — После этого последовала пауза. — Я могу и не отвечать.
Я ненавидела, когда люди так говорили.
— Хорошо. — Я настроилась задать вопрос, о котором не могла перестать думать. Возможность получить выговор была реальной, но к черту это, мы живем только один раз. — Почему твои пенальти такие отстойные? — Я сказала это вслух. Просто выпалила. Боже мой, я должна гордиться собой. — Я не могу этого понять.
В идеальном мире он бы накричал на меня и сказал, что я всего лишь неблагодарная невежда в его вселенной, которая не имеет права разговаривать с ним, а тем более задавать подобные вопросы.
В реальном мире он издал такой звук, будто подавился.
Я искоса взглянула на него, чтобы убедиться, что он все еще был жив. И он был.
Он что, покраснел?
— Никто не может сказать, что ты не откровенна, не так ли? — Еще один сдавленный звук — или, может быть, это был смешок? — вырвался из него, прежде чем он продолжил. — Можно сказать, что я не тренируюсь.
Ладно, это уже кое-что. Хотя и очевидно, что недостаточно.
— Как давно ты не тренировался? — спросила я нерешительно. У меня было ощущение, что я пытаюсь погладить злую собаку по другую сторону забора.
Он поднял руку и провел ею по коротким волосам на голове. Эта твердая челюсть чуть сжалась и, возможно, сдвинулась в сторону, я не была уверена. Но в чем была уверена, так это в том, что он посмотрел на меня так, будто не мог поверить, что у меня хватило смелости спросить.
Честно говоря, я удивлялась, что на самом деле сделала это. Но во что я действительно не могла поверить, так это в то, что он ответил.
— Разве ты не знаешь, когда я вышел на пенсию? — спросил он строгим голосом с едва заметным акцентом. Помнится, я где-то слышала, что он бегло говорит на четырех языках, а может, на трех?
Какашки. Какая разница, на скольких языках он говорит?
Конечно, я знала, когда он ушел на пенсию, но не ляпнула этого вслух. Я могу быть спокойна по этому поводу.
— Знаю.
— Вот и ответ.
Подождите.
Подождите.
— Чем ты занимался с тех пор, как вышел на пенсию? — Вопрос вышел осторожным.
Этого не может быть. Просто не может.
Култи скривил губы, его ноздри раздулись.
— Я не играл с тех пор, как вышел на пенсию. Если ты кому-нибудь расскажешь…
Я чуть не ударила по тормозам.
Ладно, я этого
— Ты шутишь. — Кого я обманывала? В его ДНК не было предусмотрено чувство юмора.
И конечно, он тут же подтвердил это.
— Я не шучу.
— Не может быть.
Он приподнял темную бровь.
— Я не вру.
Я откинула голову на подголовник, когда поняла, в чем он признался. Два года. Два года! Он не играл уже два года!
— Вообще? — Мой голос был тихим и похожим на шепот.
— Именно.
Твою мать. У меня было такое чувство, будто землю выбили из-под ног. Два долбаных года для такого игрока, как он? Что, черт возьми, произошло?
Мне хотелось сказать ему что-то, выразить сожаления или еще что-нибудь, но я могла только открыть рот и закрыть его, сдерживая свои добрые намерения.
Но я знала, что моя жалость — это не то, что ему нужно. Если бы я с кем-нибудь поспорила, то сказала бы, что самый долгий период, который Култи не играл, был, когда он порвал несколько связок на ступне, но я не собиралась выкладывать ему свои психо-сталкер-абсолютно-все-о-Култи-знания.
Продолжая смотреть вперед, я прочистила горло, и затем еще раз.
Потому что… два года! Два года!
Твою мать. Как такое вообще возможно?
Я задумалась об этом еще раз, а затем заперла эту мысль, чтобы осознать позже, когда окажусь в уединении моего собственного дома. Два года — это целая жизнь, и все же... более чем достаточно, чтобы объяснить, почему он ведет себя так, будто у него громадная палка глубоко в заднице. Бедняга был чем-то вроде евнуха. Никакого футбола вообще было практически равносильно потере яичек, по крайней мере, для меня.
Понимание и сочувствие нахлынули на меня и накрыли волной.
Отпустив тормоз, я рассказала ему свою собственную историю. Хотя позже я удивлялась себе: почему беспокоилась о нем? Не похоже, чтобы его это волновало.
— Когда мне было семнадцать, я порвала ПКС (Примеч.: передняя крестообразная связка коленного сустава) во время игры, и не могла играть почти полгода, пока выздоравливала. Мои родители и тренеры не разрешали мне даже смотреть на футбольный мяч или на игру, потому что это сводило меня с ума — понимание того, что я ничего не могу сделать, чтобы ускорить процесс исцеления.
Это был один из худших периодов в моей жизни. Я никогда не была по-настоящему стервозной, но к концу моего выздоровления стала настолько вспыльчивой, что не знала, как мои родители не всыпали мне за то, что я вела себя, как невыносимая засранка.
— Это были самые долгие шесть месяцев в моей жизни и, вероятно, самые несчастные, — добавила я, искоса взглянув на него.
Его внимание было сосредоточено на том, что происходило впереди, но я видела, как он кивнул.
— Я знаю, о чем ты.