Культ сала
Шрифт:
Почтальон не знал, что ему делать: мальчик продолжал лежать и плакать, а он держал в руках письмо, суть которого уже была не столь важна. Сейчас Витя думал, скорее, о том, как выбраться из того места, в которое он попал. Он вошел в дверь вслед за советскими палачами…
Зайдя туда, он оказался в мрачной комнате, похожей больше на бункер. Витя удивился, когда увидел подростка, показавшегося ему знакомым. Да, это тот же мальчик. Только в этой комнате он выглядел еще взрослее. Он как раз снимал с себя красный галстук и белую рубашку. Окон не было, но Вите казалось, что снаружи этого замкнутого пространства темно. Мальчик снял верхнюю одежду и положил ее в шкаф, стоявший
Перед ним, повернувшись лицом, стоял молодой парень. Вите хватило нескольких секунд, чтобы разглядеть его густые брови и ясные, но в данный момент чем-то омраченные голубые глаза. Почтальон пробежался по нему взглядом и заметил, что тот был одет в тесную синюю форму, а, кроме него, в помещении находилась девушка в юбке и простом черненьком свитерке. По ее нарумяненным щекам стекали слезы… Парень в форме НКВД отвернулся и сделал несколько шагов по направлению к девушке.
Его каблуки четко отбивали звук на сером бетонном полу. Девушка сидела на металлическом стуле, вероятно, прикрученном болтами, и читала какой-то лежащий перед ней протокол.
— Я ни в чем не виновата. Честно! — дрожащим голосом твердила она. — Я не виновата! Это не правда!
Молодой сотрудник НКВД молча ударил ее по лицу. Девушка взвизгнула и упала лицом на железный стол. Затем, одной рукой держа ушибленную щеку, второй она взяла ручку и поставила подпись на одной из бумажек…
— 58-ая статья, — со злобой и шипением проговорил офицер, и в этот момент Витя.
Он оказался на огромной плохо освещенной площадке с каменными стенами. Сырой воздух сквозняком гулял по просторному помещению. Справа от Вити лицом к стене стояло несколько солдат, слегка согнувшись и держа руки за поясом. Напротив них со взведенным оружием стояли другие солдаты во главе со знакомым нам парнем, только растолстевшим и отпустившим усы. Китель на нем был такой же — только, может, больше не несколько размеров…
Как только Витя услышал выстрелы, то машинально зашел обратно в дверь…
Помещение, в котором он оказался на этот раз, ничем не отличалось от обычной жилой комнаты. Около задней стенки находился старомодный стеллаж с книгами. Рядом с окном, за которым Витя разглядел улицу, стоял черно-белый телевизор. Посередине, упершись в стену, размещался стеклянный столик, окруженный по бокам креслами. Правее был разложен диван, на котором, укрывшись синим солдатским одеялом, лежал дедушка и со включенной лампой читал газету.
Что-то подсказывало Вите, что на этот раз его все-таки услышат.
— Георгий Васильевич Орлов — это вы? — не оправившимся от страха голосом спросил парень. Он сразу же протянул письмо, чтобы стало понятно, зачем он пришел.
— Я, — немногословно ответил дед.
— Вам письмо, распишитесь в ведомости, — он стремительно вынул письмо и вручил в трясущиеся руки карандаш, которым дед намалевал свою подпись.
Покончив с этим, Витя пулей вылетел за дверь и, к своему счастью, оказался на улице Дзержинского. Только вот было уже почти девять утра, и, как могло пройти так быстро два часа, он не догадывался…
Экран забвения
Елена открыла глаза и тут же посмотрела на летнее небо, скрытое за стеклом ее окна со старыми белыми рамками, в квартире дома сталинской застройки.
По небу летели кометы и падали метеориты. Она тут же закрыла глаза опять и поднялась с кровати.
Потом она снова открыла глаза и все же произнесла свою заветную фразу, к которой готовилась вот уже ни один год.
— Мне восемнадцать лет!!! — на часах тем временем было двенадцать часов и одна минута. Довольно странное время: если сложить часы и минуты, то получиться тринадцать. Кроме того, была пятница и как раз тринадцатое число.
— Ровно восемь дней с того момента, как меня изнасиловали, — она открыла окна и отправилась на балкон, выходящий в небольшой дворик. В самом центре дворика красовалась сказочная яблоня, цветущая как раз в это время, и под серебристыми лучами Луны она казалось похожей на ангела. Через пару секунд внимание Елены привлекла маленькая девочка с грязными белыми бантами на голове и в мятом праздничном платье, которая походкой пионервожатого ходила по диагонали двора и что-то пела.
Мы шагаем дружно все в ряд В то время, пока пролетает снаряд… Он попадает в центр колонны, Рождая образ Сикстинской Мадонны…Потом девочка резко остановилась и прекратила свою песню, уставившись на Лену. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, а потом девочка оскалилась, словно напуганная рысь, и побежала куда-то за угол, криком читая еще какие-то стихотворения инфернального толка. А звезды тем временем все падали и падали, сгорая в земной атмосфере. И весь этот подарок был посвящен восемнадцатилетней Лене.
Она подняла руки вверх и, очертив ладонями круг в воздухе, сделала пару шагов назад. Дар Бога был принят, теперь нужно было отдать должное. Только уже не Богу. Лена пошла в дальний угол комнаты, где стоял черный деревянный телевизор «Горизонт» с архаичными тумблерами для переключения каналов. Она усилием обеих рук повернула один из них, и тут же экран наполнился различными сияниями и красками. Вокруг Лены играли какие-то непонятные звуки, будоражащие воображение и пробуждающие животные инстинкты…
Она села в позе лотоса перед экраном и стала всматриваться в происходящее.
Там, в далеком мире за экраном, она видела, как идет красивая черноглазая девушка восточных кровей. И такая же — по-восточному — грациозная. Девушка на экране повернула свою голову к Лене и подмигнула ей правым глазом, небрежно намазанным тушью, и исчезла в то же мгновение. И экран покрылся красной краской. Изображения не было, но из старых трещащих динамиков едва слышный голос диктора читал что-то. Чтобы услышать отчетливо эти почти немые слова, Лене пришлось приставить ухо к месту, откуда этот звук исходил.
«Сегодня секта „Убийцы невест“ совершила массовое нападение на ЗАГСы Москвы, распыляя за собой иприт — смертельно опасный газ… Мотивы данного теракта неизвестны…» Должно было говориться что-то еще, но передача резко оборвалась, перекрываемая злым шипением, и снова появилось изображение. Это была все та же девушка восточных кровей.
Теперь она смотрела в камеру своими задумчивыми глазами. Потом достала большой тесак, каким обычно орудуют мясники, одетые в передники, вымазанные кровью животных на скотобойне. И медленно, сантиметр за сантиметром начала отрезать себе голову, улыбаясь при этом и распевая патриотические гимны, слова которых было тяжело разобрать, равно как и определить то, что они были патриотическими. Потом лезвие прошлось по голосовым связкам, и голос сперва охрип, а потом и пропал вовсе.