Кукушонок
Шрифт:
— Аня, не может быть, какая встреча! Мы же целую вечность не виделись!
Со времени моего развода я действительно больше ни разу не встречала Штеффена. Не очень уверенно я приблизилась к его столику, на котором стояли две пустые чашки из-под эспрессо.
— Давай, садись, тут как раз место освободилось. — Муж Биргит пододвинул мне стул.
Я все еще колебалась, потому что не особо хочу предаваться воспоминаниям о старых временах. Но в конце концов я села рядом с ним, и он заказал два винных шорля[3].
— Поджидаешь
Штеффен выглядит лучше, чем когда бы то ни было. Нос у него почти по-девичьи небольшой, глаза широко расставлены, так что он немного смахивает на большого мальчишку. Новое же в нем то, что он наголо обрил голову, что, на мой взгляд, ему не особенно идет; но когда я пригляделась, его загар примирил меня с его лысиной.
— Таким ты меня еще не видела, — сказал он, поглаживая обритую голову. — Что смотришь так скептически? Зимой снова отпущу волосы. Ну, рассказывай же, наконец, как ты живешь! Выглядишь, кстати, ослепительно.
Мы оба знаем, что это не так. Питаюсь я неправильно, в один день ем слишком много, в другой вообще ничего, мало двигаюсь — если не считать дороги до школы — и слишком редко бываю на свежем воздухе. А самое худшее то, что я мало сплю, потому что решаю судоку до тех пор, пока не слипнутся глаза.
Штеффен принялся рассказывать о своих профессиональных успехах. Он консультант по инвестициям в банке и занимается вещами, о которых я понятия не имею. В какой-то момент он начинает говорить о жене. Произнося ее имя, он вытягивает губы трубочкой, и оно звучит немного на турецкий манер, что-то вроде Бюргют.
— Как-никак, ты видишь ее каждый день, — начинает он, — и знаешь ее уже несколько лет. Тебе ничего не бросилось в глаза в последнее время?
Я не понимаю, к чему он клонит.
Штеффен подыскивает нужные слова. Ему, очевидно, неудобно намекать на давно минувшее любовное приключение, которое было у Биргит с учителем физкультуры.
— Тогда она вела себя так же, — с тревогой проговорил он. — Вечерами куда-то уходит, то у нее якобы приемные часы для родителей, то она навещает больную коллегу, то делает доклад в вечернем университете. Она стала ненадежной, постоянно погружена в себя, раздражительная, надменная. Иногда я застаю ее с мечтательной улыбкой, которая не имеет никакого отношения ко мне.
Меня все это не удивляет. Биргит у нас славится тем, что своего не упустит. Но на сей раз ее избранник — не коллега, интрижка с коллегой от меня бы не ускользнула, или мне бы сообщили по секрету. В свою последнюю классную поездку она брала с собой нашего непривлекательного стажера, о котором наверняка и речи быть не может. Так что Штеффена я на сей раз успокоила.
— Извини, я не хотел ничего у тебя выведывать, — сказал Штеффен. — Но я записался на летние каникулы на курсы усовершенствования по психологии ведения переговоров, а Биргит отказалась ехать со мной в Росток. А ты что собираешься
Глупый вопрос, подумала я.
— Мама пригласила меня на две недели в санаторий для укрепления здоровья. После смерти отца ей в голову приходят диковинные идеи.
— Да ты что, у тебя отец умер? А я и не знал! Разве он не был таким здоровяком, типа Люиса Тренкера, вечный альпинист?
Я со вздохом кивнула.
— Сорвался.
Хотя папа после инсульта упал всего лишь с кровати, я не люблю об этом говорить.
— Как это перенесла твоя мать? — участливо спросил Штеффен.
— Очень хорошо, — ответила я. — Она много разъезжает, стала председателем своего туристического клуба и изучает итальянский язык. Я бы даже сказала, расцвела. При том, что у них был образцовый брак!
— Невероятно! — сказал Штеффен, он слушал лишь из вежливости, а мысли его были далеко отсюда.
Мы оба смотрели на воробья, который бесстрашно сел на соседний стол, ухватил крошку белого хлеба и быстро упорхнул с добычей. Этот просто берет то, что ему нужно, подумала я.
В какой-то момент Штеффен все же решил, что должен коснуться и нашей ушедшей в прошлое дружбы.
— Очень жаль, что мы потеряли друг друга из виду, — произнес он. — Ты при случае еще контактируешь с Гернотом?
Я отрицательно покачала головой. Мои личные дела не должны касаться Штеффена. Однако если он с таким любопытством расспрашивает, то и мне можно.
— А ты видишь его время от времени? Он по-прежнему живет в нашем домике?
— Само собой, ведь этот домик он, в конце концов, унаследовал от своей тетки! Не далее как в прошлый вторник я проезжал по Постгассе и видел его машину, припаркованную на обочине. Но я спешил, иначе бы заглянул к нему.
Я расслышала в его словах легкое порицание. Это теперь больше не наш домик, а единоличная собственность Гернота.
Тут зазвонил мобильник Штеффена, и он стал говорить со своей матерью. Я уже рылась тем временем в сумке в поисках ключа от велосипеда и вскрикнула, уколовшись обо что-то острое. Из пальца текла кровь, я попыталась остановить ее, обернув кровоточащий палец бумажной салфеткой.
Штеффен тут же скомкал свой телефонный разговор и побежал к машине — взять из дорожной аптечки пластырь.
— Как же так случилось? — спросил он, оказав мне первую помощь. — Порез такой глубокий!
Я осторожно раскрыла левой рукой свою сумку и стала выкладывать на столик бистро все свое барахло — за исключением судоку. На самом дне сумки обнаружился японский кухонный нож, который я сегодня конфисковала у Юлиана. Разумеется, мне следовало поставить об этом в известность его вязальную бабушку, чего мне совсем не хотелось, потому что я побаиваюсь этих воинствующих активисток борьбы за мир. Добродушный Юлиан наверняка использует этот нож в самых невинных целях: чистит им фрукты, например.