Кукушонок

Бирюков Валерий Григорьевич

Но по окончании института его, как и большинство выпускников советских вузов, ждала безрадостная перспектива отработки положенных законом трех лет по специальности – рядовым учителем словесности в каком-нибудь захудалом райцентре, вроде родной Угры на Смоленщине. Потом наверняка случилась бы женитьба (скорее по залету, чем по любви) на какой-нибудь тамошней девице, которая народит кучу сопливых ребятишек, совместное проживание в тесной «двушке» с его или её родителями и стояние в очереди на квартиру до скончания веков.

«Я для этого, что ли, родился? – обычно перед сном, в то

время, когда люди обычно итожат события лишь прошедшего дня, радуясь удачам или переживая поражения, он снова и снова возвращался он к размышлениям о будущем своего бытия. – Чтобы прозябать в нищете, считая, как отец с матерью, рубли от получки до получки? Как-то не вяжется это с тем, что «человек рожден для счастья, как птица – для полета». А может, завербоваться на какую-нибудь стройку века вроде БАМа? Ну, хорошо: допустим, погорбачусь там те же три года, чтобы заработать на «Жигули», накопить деньжат на кооператив, а что потом? Да та же самая убогая Угра! Потому что прописка! Нет, надо что-то другое придумать! Надо, что бы там бабушка ни говорила, дальше вверх пробиваться, тем более что первые шаги к этому сделаны: партбилет в кармане, красный диплом гарантирован. А в продолжение хорошо бы здесь, в Старограде, как-то зацепиться: все ж не родная глухая провинция. Но как?»

Ему нравился этот, как его называли, «бывший оплот германского империализма», – город-трофей у моря, доставшийся СССР по итогам войны и не похожий ни на один другой российский областной центр, в которых ему доводилось бывать. О былом величии прежде чужеземной столицы напоминали еще не до конца убранные останки древнего замка, стоявшие без крыш Кафедральный собор и огромный выставочный центр, да еще сохранившиеся в довольно приличном состоянии форты и бастионы. Рассказывали, что старинные здания и жилые дома в центре пострадали от трехдневной ковровой бомбардировки авиации союзников, которые незадолго до конца воны устроили грандиозные налеты лишь для того, чтобы город не достался русским в целости и сохранности.

Но сейчас Староград потихоньку зализывал военные раны – отстраивался, и Горелов очень не хотел возвращаться отсюда на свою, еще больше пострадавшую от войны, Смоленщину…

Ноу мани – ноу хани

Один вариант решения проблемы представился было ему в виде быковатой наружности мужчины, остановившего его на автобусной остановке возле общежития:

– Георгий?

– Да.

– Горелов?

– Мы знакомы?

– Нет, но я много о вас знаю. Моя фамилия Черникин, капитан госбезопасности. Надо поговорить.

– Что, прямо здесь? Я что-то нарушил? – испугался Горелов, лихорадочно вспоминая и не находя даже малейшего своего или родительского прегрешения перед Советской властью. Что-что, а язык он умел держать за зубами и никогда лишнего не болтал.

– Да вы не беспокойтесь, – усмехнулся гэбист, заметив его замешательство. – За вами ничего такого не числится. И вас хорошо характеризуют в деканате. Именно поэтому у меня для вас есть хорошее предложение.

– А его можно обсудить позже? Извините, я на лекции опаздываю. Очень трудный предмет: «Политическая экономика»,

пропускать нельзя.

– Хорошо, давайте встретимся после ваших занятий. Знаете, где наша контора находится? Я выпишу вам пропуск.

После обеда Жора отправился туда из любопытства: что там такого ему могут предложить? В кабинете Черникина, один на один, он немного послушал не очень убедительные разглагольствования капитана на тему служения Родине путем внедрения в круги «чуждой нам музыкальной культуры, распространяемой на подпольных концертах», невежливо перебил:

– Анекдот про поручика Ржевского знаете?

– Который? Их много.

– Ну, тот, в котором Наташа Ростова спрашивает поручика, не хочет ли тот стать лебедем.

– И что?

– А он отвечает: «Это что, – голой жопой в ледяную воду? Нет уж, увольте!»

– Это вы сейчас к чему?

– К тому, что из меня никакой ни знаток и не любитель музыки: мне в детстве медведь на ухо наступил, и что я настолько на них не похож, что меня вмиг раскусят.

– Ну, это же не проблема: отпустите волосы подлиней, оденетесь попроще…

– Ненавижу длинные волосы и рваную одежду. И выпендриваться, как они, не умею. Впрочем, готов поступиться принципами, если это как-то компенсируется материально.

– А как насчет идеи?

– У всего есть цена. У идеи – тоже.

– У Родины нет сейчас особых ресурсов, но в будущем…

– Ну, может, тогда пропиской в городе, жильем каким-нибудь типа общежития?

– Не уверен, но я поговорю с руководством.

– Поговорите, – окончательно осмелел Горелов. – И если у Родины вдруг обнаружатся ресурсы, я буду готов обсудить ваше предложение, товарищ капитан. Как говорится, no money – no honey.*

На том и расстались. Потом, правда, Жора подумал: не дал ли маху, не просвистел ли шанс сделать серьезную карьеру на поприще бойца невидимого фронта с чуждой идеологией?

Откуда ему было знать, что через несколько лет он снова встретится с Черникиным, чтобы поменяться с ним ролями…

А тогда «контора» капитана была еще в силе и могла легко добиться его согласия на вербовку хоть через деканат, хоть через университетскую парторганизацию, но не стала этого делать. Возможно, потому, что Жора выбрал другой вариант, который, скорее всего, и уберег его от давления этого могущественного учреждения.

*Нет денег—нет веселья

«Женщина, ваше Величество…»

Не мучаясь совестью (все по той же теории: «однова живём!») и вполне отдавая себе отчет в том, что движет им отнюдь не высокое любовное чувство и даже не тёмная страсть, а один лишь голый расчёт, Горелов на последнем курсе решил попытать счастье ухаживанием за однокурсницей Дарьей Тереховой. Та ничем особым не выделялась среди сверстниц (ну разве что чрезмерной «штукатуркой», состоящей из плотной смеси тонального крема и пудры, скрывавшей сероватый цвет и бугристость кожи лица, да еще неизменно исходившим от нее сильным ароматом явно недешевых духов). «Не писаная красавица, конечно, – убеждал себя Жора, – но и не уродина, а с лица, как говорят в народе, воду не пить».