Кудеяров стан

Александров Юрий Александрович

–  Вроде как клуб сельский, - добавил дед.

–  Да как сказать? Скорее как правление колхоза или сельсовет. Ну и клуб. Только не для молодежи, а для старших.

У женщин своя была хижина - они там по вечерам работать собирались, пряли, ткали.

–  На посиделки, - опять вставил дед, - это и при мне ещё в старых деревнях было. Собирались всякая со своей куделью, лучины жгли, пряли да судачили.

–  Вот, - продолжал археолог, - скоро собрались мужчины в общей землянке, и передала им Заряна,

чтб хочет Полян говорить.

Полян ничего не сказал. И впервые за всё существование городища на совете зазвучал голос девушки. Волнуясь, краснея и сбиваясь, рассказала она, что заговорил отец, что хочет Полян снова варить железо, а в помощь себе вместо погибшего Горюна выбрал молодого Горшу.

Кузнец молчал, широко раскрытыми глазами глядя на дочь и на мужчин. Заряна взяла его руку, подняла её и, разжав пальцы, показала руду на мозолистой ладони.

В тот же день началась варка. Полян, конечно, уже не работал Заряна с Горшей загрузили домницу, девушка подвела больного умельца к топке, вложила ему в руки и зажгла просмоленную паклю. Кузнец бросил паклю на сухие дрова в горне. Потом Полян, тоже по указке Заряны, окропил жарко разгоревшийся огонь петушиной кровью.

Этим и ограничилось его участие в новой варке. Руководила работой Заряна. А по окончании варки, утомленная, но взволнованная и радостная, смело вошла она с Поляном и Горшей в наполненную людьми мужскую хижину и положила на землю горячую полновесную крицу.

С того дня снова жарко пылала домница, снова звенели молотки. Двери кузницы были постоянно закрыты. Никто не знал, что не Полян, а Заряна обучает Горшу кузнечному делу. Юноше было стыдно вначале. Как? Его, мужчину, учит женщина, да ещё такому важному и совсем не женскому делу.

И всё же из него вышел неплохой кузнец. После сам он уже выбрал себе и обучил помощника - молотобойца.

Стыдно мужчине умирать возле печки. Стыдно и горько. Мужская смерть на ногах.

Если ты воин - умри впереди товарищей, умри рядом с товарищем, умри от удара копья, назначенного поразить товарища, от стрелы, летящей в друга.

Мужская смерть - с мечом в правой руке и со щитом в левой. Мужская смерть бродит по стенам городищенским, по степным ковылям да по Черному, Русскому морю. Мужская смерть там, где родину защищают, где славу силы славянской далеко за моря и дали несут воины русские.

И ещё мужская смерть - у труда твоего. Почетно пахарю умереть, крепко сжав до блеска сглаженные честными мозолями кленовые рукоятки сохи.

Умереть - пасть на соху: «Стой, долгогривый! Приехал твой хозяин!»

А если ты мастер? Умелец? Если служил огню и железу? Если навечно прокопчены и ладони и щеки, если мозоли прожжены углем и сталью?…

Нельзя мужчине умирать лежа! Нельзя умирать с пустыми руками!…

Уже несколько дней замечала Заряна: приходит Полянов день, близится час Полянов.

Слышит как-то поздним часом: зовет старик, громко, не разобрать что, шепчет, ногами о лавку стучит. Видно, кончается его воздух.

Вскочила Заряна на ноги, угольки в очаге раздула, засветила лучину, видит: сидит Полян

на своей постели, овчины с себя сбросил, руками за горло хватается - тяжко.

Одела девушка отца кое-как, вышла со стариком вон из душной хижины. А Полян - в кузню. Луна светит - всё видать.

Взял славянин молот в слабеющие руки, смотрит на дочь, молчит.

Быстро вернулась девушка в жилище, набрала в черепок жарких углей, раздула огонь в горне, вложила в него железную полосу, мехами заработала.

Смотрит Полян, улыбается, головой кивает. Взгляд стал опять ясный, человеческий. А Кузнецова дочь раскалила железо, взяла его клещами, плашмя на наковальню положила. Потом правой рукой Поляковы руки с молотом над стариковой головой подняла.

Ударил раз кузнец, ударил другой, третий… и пал на наковальню сердцем. Едва девушка раскаленную полосу убрать успела.

Кончилась жизнь. Жил как надо и, как мужчине положено, умер с оружием своим в руках.

Мало радости о смерти рассказывать, ещё меньше о похоронах, да из песни слов не выкинешь.

У нас хоронить - тело прибрать с почетом, а у древних не то было: похоронить, значит отправить родного в другую, большую жизнь. Ведь верили тогда предки, что по смерти ещё куда-то, в зеленые светлые страны уходит человек. Надо, считали, к жизни этой покойника приготовить, с честью проводить. Сделаешь всё по обряду - душа отойдет от тела, «как дымец мал», и унесется к Сварогу. Нет - беда: на земле душа навсегда останется и будет бродить неприкаянная ведогонью-упырем, будет людей страшить, невзгоды на них накликать. А кузнеца-ведуна и живого-то побаивались.

Все мелочи обряда погребального старики серьезно обсуждали. Обсудили и решили отдельный курган колдуну-кузнецу насыпать. Большая это была работа, большая честь Поляну, да и нельзя было иначе по обычаю сделать.

В те века северянские курганы были семейными усыпальницами. Сколько вервей в селении, столько и курганов на могильнике.

Вот у Богдановского городища всех курганов сколько?

–  Два у конюшен, - начал считать Глеб, - два у раздорожья, три в осиннике, три сюда, к городищу ближе, один в орешнике, отдельно. Всего одиннадцать.

Дмитрий Павлович кивнул головой.

–  Видимо, было сперва четыре верви. Потом две из них разделились на три каждая и две - на две каждая. Вот и четыре маленьких группки - все родственные.

–  А тот, что один в орешнике?

–  Тот насыпан был над одним человеком, над пришельцем.

–  Над Поляном?

Дмитрий Павлович опять утвердительно кивнул головой.

–  Выбрали славяне ровное место, - продолжал он, - расчистили площадку, вбили кол посредине, колышком на веревке от центра аккуратно окружность провели. Потом наготовили толстых дубовых пластин метра по два в длину, и из них вкопали по окружности кольцевую ограду. В одном месте в ограде оставили проход и против него внутри ограды из таких же плах построили бдын - погребальный домик, в длину больше метра, почти метр в ширину и такой же высоты.