Кудеяров стан
Шрифт:
Приглянулась Заряна и девочкам-сверстницам, подружки у неё завелись. Стала днепрянка с ними и по грибы, по ягоды хаживать, и за водой к источнику, и венки плесть, и песни петь. За песни сразу отличили её девчата, да и взрослые заметили. Не по-здешнему пела Заряночка: про Днепр, про родные места… Хорошо пела, задушевно, а что грустно… Так грусть песни не губит.
Запоет, бывало, вечером, и молодежь смолкнет, и старшие прислушиваются. Молчаливый Полян брови сдвинет, задумается, лицо его станет ещё печальнее. Любил Полян сироту, берег, слова она от него неласкового не слыхала, да и не заслужила, пожалуй.
В
А то на охоту, на рыбалку с отцом ходила. И лук ей смастерил Полян по её силам, и стрелять научил, и зверя выслеживать, и силки-западни ладить, и верши плесть да ставить. Смышленая, ловкая была девочка, что твой паренек.
А среди лета перестал вдруг Полян брать с собой девочку, уходя с городища, да и уходить стал как-то не так. То было с луком, со стрелами либо с рыболовными снастями, а теперь стал с рассветом покидать городище с заступом да с крепким кожаным мешком за спиной.
Уйдет чуть не до рассвета, пробродит где-то, возвращается на городище к ночи голодный, иногда мокрый, по пояс в тине, в иле болотном.
Глянет Заряна в глаза отцу: хмуры глаза, невеселы - опять не нашел, значит. Хлопочет около, ужинать собирает, ласкается, старается утешить. Но тот улыбнется тихо, по русой голове погладит девочку, молчит. А раньше, бывало, в лесу или вечером в хижине начнет рассказывать - всё забудет. Час говорит, другой и о странах дальних, и о гостях заморских, и о битвах жестоких, об осадах, о победах, о днепровских шумных порогах, о русском Черном море. Много видал Полян, много слыхал, много умел, было о чём поведать.
Недели две возвращался домой с пустыми руками да с пустым мешком. Заряна без него сложа руки не сидела: то по грибы, то к вершам на реку, то с луком в лес. Сыты были. Да и соседи приносили девочке рыбу, мясо, молоко. Зерно тоже община давала: пшеницу, просо.
– Что же они, кутью варили?
– удивился Игорь.
– Зачем им пшеница?
– Сама Заряна молола и хлеб пекла. Мельниц тогда не было, молола на ручных жерновах. Жернова эти тоже часто на древних славянских поселениях откапывают, небольшие, сорок-пятьдесят сантиметров в диаметре. Вращали их просто руками.
Но слушайте дальше: как-то вернулся Полян на городище ещё засветло. Глянула на него Заряночка - ахнула: лицо славянина распухло, одного глаза совсем не видно, другой едва смотрит сквозь узкую щель между вспухшими веками. В руках, в своей объемистой кожаной суме Полян принес что-то живое, беспокойное, шелестящее.
Заряна, как всегда, кинулась к нему, но Полян предостерегающе замахал рукой:
«Не подходи!»
Девочка удивилась, даже обиделась, никогда до сих пор такого не было. Обида её, однако, скоро рассеялась. Славянин вынес из хижины плетеную корзину, опрокинул в неё содержимое сумки и быстро накрыл куском сурового полотна. Над корзиной взлетело несколько десятков пчел, в корзине же с новой силой тысячеголосо зажужжал пчелиный рой.
Заряна знала, как неприятен укус лесной пчелы. Поняла сразу, почему отекло и распухло лицо отца, и все же осторожно подошла ближе: «Нашел?»
Она
Изготовил Полян дуплянку из ствола старого, истлевшего в сердцевине дерева - «борть», как называли наши предки, - переместил в него свою беспокойную находку. Утром понес улей в лес. Заряна следовала за ним.
Выбрали густую липу на опушке. Полян взобрался на неё с дуплянкой за спиной и скрученными ивовыми прутьями крепко привязал к толстым веткам гудящий беспокойными новоселами сосновый домик.
На липе острым топором вырубил свой знак - тамгу: треугольник с молотком в середине, чтобы все знали, чья борть висит на дереве.
Так и Полян стал бортником. Конечно, не первым. Бортничеством здешние славяне и до него занимались. Мед заменял сахар, из меда варили любимый славянский «сытчатый» напиток, восковые свечи освещали порой в зимние вечера славянские хижины. Только это было дорогой роскошью: воск, как и мед, шел на продажу в греческие колонии, Причерноморье, а подчас и в далекие заморские страны.
Так вот. Пристроил Полян найденный рой, а сам снова, как прежде, стал ежедневно спозаранку уходить с городища с мешком и лопатой.
Но прошла неделя, и прекратил Полян поиски: одно - убедился в их бесплодности, другое - собралась и кузнечная работка. Приближалось время уборки хлебов, пришлось серпы ковать да насекать. А ещё через несколько дней решил кузнец устроить себе выходной день, что ли. Выковал железную четырехзубую острогу, насадил на тонкое длинное древко и пошел на реку с Заряной. Проселка у реки тогда не было, сбегал лес со склона к самой воде. У городища был он, конечно, пореже - жители на топливо повырубили, а отойти на километр - чаща такая, что и пролезть не везде можно.
Вам, верно, не приходилось видеть, как рыбу острогой бьют. Ловля эта сейчас запрещена: слишком много бесцельно гибнет израненной, изуродованной неудачным ударом, но ушедшей от охотника рыбы. А тогда это был один из основных видов ловли.
Идет берегом рыбак, смотрит, не стоит ли щука под обрывом. Часто хищная рыба где-нибудь за корягой затаивается в засаде, ждет, когда подплывет ближе рыбная мелочь, чтобы ринуться с налета, оглушить хвостом, поймать в зубастую пасть. А то язь или голавль крупный часто недалеко от поверхности держится, почти неподвижный, только чуть хвостом пошевеливает, чтобы течением его не относило. Ожидает, значит, когда ему ветер с деревьев жука сбросит какого-нибудь или гусеницу.
Подкрадется к нему охотник и - удар острогой. Тут верный глаз нужен, рука твердая, расчет и сноровка. Ведь свет в воде преломляется, все предметы в ней кажутся менее глубокими. Метить надо не в рыбу, а будто бы под неё. Охота эта добычлива. Конечно, там только, где крупная рыба в изобилии водится: мелочь острогой бить не будешь.
Прошли Полян с Заряной вдоль реки почти километр, ничего не попалось. Подходят вон туда… Видите, где сейчас дорога на подъем от реки к склону долины пошла? Река там, сами знаете, поворот делает и правый берег подмывает. Обрыв там высокий, метра в четыре. Тогда река от склона подальше была метров на полтораста. Это она уже потом ближе к нему прижалась - правый берег подмывала, от левого отступала.