Кучум
Шрифт:
Он же потерял все. И лишь унес с собой в памяти запахи и шум реки, крики птиц, краски леса, вкус таявшего на губах легкого снежка. Все это звало его обратно.
Когда казачьи струги, наконец, достигли каменистых берегов Чусовой, то силы гребцов почти иссякли. Уже не раздавались песни, привычно распеваемые ими во время походов, покрылись коркой белесой соли рубахи и не помогали тряпицы, которыми обматывались покрытые кровавыми мозолями ладони. Каждый взмах давался с трудом, и гребцы, причалив
Атаманам приходилось самим нести охрану громко храпевших и что-то бормочущих в беспокойном сне казаков, чтоб потом, днем, отоспаться на струге. Никто в открытую не высказывал недовольства, но Ермак чувствовал плохо скрываемое раздражение, когда драка или бунт могли вспыхнуть из-за пустяка, а закончиться большой кровью. И здесь, на Чусовой, дал дневку, чтобы казаки отоспались, набрались сил, пришли в себя после изнурительного перехода.
Сам подобрал троих казаков, выглядевших менее уставшими, и отправил их в разведку на поиски какого-либо строгановского городка. Те вернулись к вечеру сияя, как начищенные медяки, сообщив об увиденном ими с горы укрепленном городке.
— Если утром затемно выйдем, то к полудню догребемся до него.
— Надо было сейчас до него вам дойти, упредить жильцов о нашем приходе, — проворчал в ответ Ермак. — А то нагрянем, как снег на голову, испужаем людей, чего ж не дошли?
— Сил никаких нет, батька. Да и ты отправлял лишь разведать, что к чему. Мы как увидели башни на стенах, дымки вьются… так и обратно бегом кинулись.
Казаки, узнав о близости городка, словно ожили, запереговаривались, принялись чистить одежду, прихорашиваться.
— А девок там не видно? — спрашивали у вернувшихся разведчиков.
— Полно девок. На башнях стоят, платочками машут, казаков ждут, — отвечали те со смехом.
— Откуда же они знают, что казаки к ним плывут?
— Сорока на хвосте принесла, откуда ж еще…
Утром вышли пораньше, и если бы не подводные камни, из-за которых несколько стругов пришлось разгружать, стаскивать с мели, то, верно, добрались до городка к полудню. Но солнышко уже садилось за острые макушки елей, когда, наконец, они увидели стоявший на высоком скалистом берегу городок, окрашенный закатом в теплые, ласковые золотистые тона. Застывшая каплями на рубленных стенах смола поблескивала, как драгоценные камни, делая все вокруг сказочным, неземным.
Ермак признал тот самый городок, из которого уходил с соляным обозом на Москву много лет назад, и сердце бешено застучало в груди, осекся голос, дымка набежала на глаза.
Заметили струги и со смотровых вышек городка, ударили в колокол. На стенах замелькали мохнатые шапки охранников, в бойницы просунулись дула пищалей, потянуло дымком распаленного костерка. Видать, их и впрямь не ждали, и Ермак велел поднять повыше хоругви с изображением Спаса Нерукотворного, Дмитрия Солунского, Михаила Архангела, что постоянно сопровождали
Но городок настороженно молчал, никто не спешил выйти на берег.
— Табань весла, — крикнул Ермак на соседний струг и оттуда передали его команду дальше. — К берегу не подходить, держаться середины.
Гребцы атаманского струга осторожно подгребли к берегу и Ермак, оправив на голове шапку, перекрестясь, ступил на выступающий из воды плоский камень, перепрыгнул на другой и по узкой тропинке стал карабкаться вверх. Наконец он взобрался на вершину берегового уступа и, пройдя несколько шагов в сторону караульной вышки, набрав в грудь побольше воздуха, выкрикнул:
— Здравы будем! Как живется-служится? Воротники?
Он отчетливо видел, как две пищали гранеными дулами перемещались за ним, следя за каждым сделанным шагом, а еще три неподвижно застыли, отслеживая сидевших в струге казаков. И хоть на нем был надет царский панцирь, он знал и то, что не спасет он от пищальной пули, вздумай кто-то из стрельцов пальнуть сейчас по нему. Поэтому, когда сверху раздался насмешливый басовитый, чуть окающий голос, стало спокойнее и он незаметно отер вспотевшие от напряжения ладони.
— Чай, заблудились малость? Как вас к нам занесло? Сроду такого воинства не видели, — спрашивал плохо различимый под тенью кровли стрелец.
— А чего нам блудить, до вас мы. Господа Строгановы на службу звали. Вот мы и туточки…
— Неужто к нам? Все? Да куда ж мы селить вас станем? — спрашивал все тот же окающий голос.
— То сами решайте… Сперва гостей звали, приглашали, а как гость на порог, то хозяин дверь перед носом захлопывает. Негоже так, ой, негоже…
Заскрипели ворота и от туда показался бородатый воин в зеленом, перехваченном толстым кушаком кафтане с саблей на боку. Следом за ним вышли два стрельца с пищалями в руках и тлеющими фитилями. Ермак понял, что к нему направляется сам воевода городка или, как их еще называли, осадчий крепости, и сделал несколько шагов в его сторону.
— Казаки что ль пожаловали? — спросил тот, протягивая руку для приветствия. — Говорили мне, будто поджидают вас, да не думал, что так скоро пожалуете…
— Тебя не Герасимом ли звать? — вглядевшись в лицо подошедшего к нему человека, спросил Ермак.
— Точно-Герасим… — растерянно ответил он и тоже принялся разглядывать Ермака, силясь припомнить что-то ускользающее и давнее.
— Да не тужься, не отгадаешь, — засмеялся тот, — память коротка. Помнишь, как на варницы вогульцы напали? Как выбирались оттудова? Насона Рябухина помнишь? Грибана? Воеводу Третьяка Федорова? А брат твой, кажись, Богдан, да?
— Точно, — согласился Герасим. — Только он теперь в другом городке служит. А Насон и Грибан живы-здоровы, тут в городке проживают. Правда, Третьяка Федорова несколько годков как схоронили… — потом хлопнул себя ладонью по лбу и вскрикнул, — Василий! — и широко обхватил его за шею, притянул к себе.
— Признал-таки, башка твоя пустая. А я уж думал, забыл…
— Где ж тебя признаешь… Вон каков стал. Так тебя что ли Ермаком кличут?
— Меня, меня, угадал, наконец.
— А то все кругом гуторят, мол, придет Ермак с казаками своими и повоюет всех. Кто ж знал, что ты и есть Ермак.