Кучум
Шрифт:
— И кумыс хорош? И барашек хорош? — не унимался гостеприимный Урус-хан. — Пусть сам царь едет. Встретим, угостим… Скажи ему.
— Непременно скажу, достопочтенный хан. Доехав до одинокого кургана, находившегося в нескольких поприщах от Сарайчика, троекратно по русскому обычаю обнялись. Урус-хан со своей свитой остался посреди степи и долгим взглядом провожал удаляющихся в клубах пыли всадников. Хан долго глядел им вслед, а потом сказал негромко, ни к кому не обращаясь:
— Хитер русский царь, однако… Ох, хитер. Решил меня, великого хана, подарками задобрить, чтоб я на Москву не
Через несколько дней пути Василий Пелепелицын, уже изрядно подуставший от непрерывной тряски в седле, в сопровождении ногайской охраны подъезжал к реке Самаре. Несколько человек отправились искать брод, а он улегся на пожухлую траву и, прикрыв глаза, думал, о чем же будет говорить царю. Хан Урус не зря возил его по своим кочевьям, показывая число своих нукеров. Не зря в разговоре сочувствовал им, русским, что были биты и поляками, и шведами за последний год неоднократно. Даже предлагал свою помощь. Само собой за хорошую плату. Намекал, что русские казаки грабят его, а потом укрываются вблизи своих городков, что с трудом удерживает горячие головы, требующие решительного набега на Русь, на Москву, чтоб посчитаться за все нанесенные обиды. Пелепелицын хорошо понимал, к чему сводятся подобные разговоры: Урус-хан пытался уклониться от очередной уплаты ясака, который обязался сам же посылать в Москву после разгрома казаками Сарайчика.
Обо всем этом и предстояло доложить царю, да так, чтоб он видел усердие самого Пелепелицына, плоды его побед в непростых переговорах с ногайским ханом. В зависимости от того, как он подаст результаты своей поездки, и надо ожидать царской милости или… опалы. Не дай Бог, ногайцы решатся на набег — и все. Царю не объяснишь, что он буквально ковром стелился перед Урус-ханом, обещал ему горы подарков, намекал на кары, последующие с русской стороны в случае набега. Иван Васильевич просто не будет его слушать, а лишь моргнет — и окажется он в пыточном застенке, а ежели и выйдет оттуда живым, то дорога к царскому двору заказана будет на веки вечные.
От подобных мыслей мурашки поползли по коже у посла, и он зябко пошевелился, раскрыл глаза и вздрогнул от неожиданности. Над ним стоял ногайский юзбаша и пристально смотрел в лицо.
— Думал, спишь, бачка, — ухмыляясь, заговорил тот, — переправу нашли нукеры. Аида, едем, а то скоро темно совсем будет.
— Хорошо, хорошо, едем. — Пелепелицын, покряхтывая, поднялся, но глянув на ногайца повнимательнее, заметил растерянность того. — Что еще случилось? Говори!
— Однако, на той стороне следов много…
— И что? Может, ваши же табун гнали.
— Мы своих коней не куем, а там следы с подковами.
— Ну, мало ли, кто мог быть на переправе. Купцы, может. Давно были?
— День, другой… Шибко недавно будет.
— Ладно, не здесь же нам оставаться. Едем.
Ногайцы тесно сгрудились у переправы, прикрывшись круглыми щитами, и поглядывали на посла, словно ища у него защиты.
"Ага, черти узкоглазые, — злорадно подумал он, — приутихли, испужались, как только русским духом запахло. Так вам и надо…"
Растянувшись узкой цепью, ногайцы
Пелепелицын, разинув рот от удивления, увидел, как на ногайцев налетели около полусотни казаков с поднятыми саблями и с диким гиканьем начали крушить тех.
Юзбаша, оказавшийся рядом с Пелепелицыным, что-то громко кричал на своем языке, махал рукой, приказывая нукерам вернуться обратно к своим. Те стали разворачивать коней, не торопясь возвращаться, с ужасом наблюдая, как гибнут их соплеменники на другой стороне реки.
Но тут за их спинами раздался свист и, обернувшись назад, Пелепелицын увидел, как на них несутся невесть откуда взявшиеся еще с полсотни казаков. Он что-то закричал, не помня себя, но казаки уже врубились в передние ряды, зло матерясь и круша одного за другим растерявшихся вконец ногайцев. Только юзбаша сумел собрать вокруг себя десятка два нукеров, и они поскакали вдоль берега, уходя в спасительную степь.
К Пелепелицыну пробился казак с тонким лицом, с выбившимся из-под мохнатой шапки льняным чубом. Он занес было над ним саблю, но посол громко крикнул:
— Сдурел что ли, песий сын?! Своих не узнаешь?!
— Русский, никак? — Рука казака замерла на излете, и он громко захохотал. — Ребята, купчину заловили!
— Сам ты купчина, — брызгая слюной, Пелепелицын торопливо вытаскивал из притороченной у седла сумы грамоту Урус-хана к московскому царю. — Посол я царский. От хана ногайского еду. И ногаи, которых вы порубили, меня охраняли.
— Видать, хорошо охраняли, коль, как зайцы, в разные стороны наутек кинулись.
— Да знаете ли вы, что вам царь сделает за смертоубийство такое? Он вас всех повелит на кол посадить, головы порубит… — Пелепелицын захлебывался в бессильной злобе, думая, что теперь все его переговоры пойдут прахом, когда Урус-хан узнает о нападении.
— Царь далеко, а мы вот где… Рядышком… — К ним подъехали еще несколько казаков, с интересом разглядывая царского посла. — Ты бы, боярин, или как тебя там, попридержал язычок, а то нам и укоротить его недолго.
— А ты, кто таков? — Пелепелицын уставился на щуплого казака с хищной улыбкой, пощипывающего длинный ус.
— Богдан Барбоша. Может, слыхал о таком? А вот есаул мой, Иван Кольцо. Вижу, слыхал про нас… Как же… Нас и на Дону, и на Волге, и Урус-хан твой — все знают.
— Да понимаете ли вы, что наделали?! — Пелепелицын сгоряча сплюнул на землю. — Теперь ногаи соберутся всем миром и на вас навалятся…
— Уже навалились, — опять показал в усмешке гнилые желтые зубы Барбоша и указал на валявшихся у реки порубленных ногайцев. Остальные стояли толпой, сбившись в кучки, побросав оружие, и со страхом глядели на казаков. — Мы их всегда били и бить будем. Так и царю передай. Пущай не сомневается.