Кто предал СССР?
Шрифт:
Как первому секретарю обкома мне порою приходилось присутствовать на заседаниях Политбюро. Торопливо шагая по улице Куйбышева к Кремлю, я мимолетно пытался представить себе, как повернется сейчас разговор, какие будут задавать мне вопросы и как отвечать на них. Впрочем, волнения я не испытывал совершенно. Во-первых, не сомневался, что Генеральный секретарь сумеет провести свою линию. Но главное, не делал никакой личной ставки на переезд в Москву. Меня удовлетворяла работа в Томске, предложение Андропова было неожиданным, внезапным, и мои чувства в те минуты сводились к следующему: как получится, так тому и быть!
Правда,
— Есть предложение: Егора Кузьмича Лигачева утвердить заведующим отделом организационно-партийной работы, а товарищу Капитонову поручить заниматься сферой производства и реализации товаров народного потребления. Вы знаете, какое мы придаем этому значение, это — важнейший участок работы. Товарищ Лигачев имеет опыт работы на заводе, в комсомоле, в Советах. Работал и в ЦК, — этот момент Андропов подчеркнул особо. — Значит, знает работу аппарата ЦК. Как будем поступать, товарищи?
Кто-то спросил:
— Сколько лет работал в Томске?
— Семнадцать.
Тут я в шутку уточнил:
— Семнадцать с половиной…
Андропов улыбнулся. Утвердили, благословили, но вдруг H.A.Тихонов с наигранной серьезностью спросил у меня:
— А мне что теперь делать? — И поскольку я не понял вопроса, тут же добавил: — Вы мне поручения давали? Давали. Что же я теперь делать буду?
Затем, повернувшись к Юрию Владимировичу, пояснил:
— Лигачев два дня назад был у меня на приеме и, как говорится, решил вопрос о строительстве в Томске концертного зала и о создании четвертого академического института — по проблемам материаловедения. Я обещал ему помочь в этом деле. А теперь вот он из Томска уходит…
Андропов прекрасно понял шутку и в этой же манере ответил:
— Что ж, придется Председателю Совета Министров выполнять поручения, а проверку оставим за новым заведующим отделом товарищем Лигачевым.
На этой шутливой ноте мой вопрос был завершен. Когда я вышел из зала заседаний Политбюро, было примерно половина двенадцатого. Всего лишь полтора часа прошло после разговора с Горбачевым, а жизнь моя круто изменила маршрут.
На следующее утро меня поджидала новая неожиданность. Я пришел к Горбачеву, чтобы накоротке обменяться мнениями, и Михаил Сергеевич вдруг сказал:
— А знаешь, тебя очень поддержал Громыко. Как-то был даже такой случай. Андропов, Громыко и я обсуждали кандидатуру на пост заведующего орготделом, я сказал тогда, что нужен бы человек типа Лигачева. И был приятно удивлен, что Громыко сразу поддержал: я, говорит, знаю о нем, достойная кандидатура… Это, наверное, месяца два назад было. Ну, сам понимаешь, понадобилось время на выяснение и прочее. Юрий Владимирович ведь кадры изучает тщательно.
Поддержка со стороны Громыко была для меня действительно неожиданной, даже удивительной. Дело в том, чтолично мы не были знакомы, никогда не встречались, не беседовали. Я, кстати, полагал, что Андрей Андреевич обо мне ничего и не знает, только фамилию, видимо, слышал. А вот, оказывается, старейшина Политбюро меня поддерживает. Почему? Откуда ему обо мне известно?
Начал прикидывать и вспомнил, как в самом начале восьмидесятых годов меня
— Видишь, назначили послом в хорошую страну, даже не спросив тебя. Значит, знают, уважают…
Но я не поддержал шутки:
— Напрасно, между прочим, не спросили, я из Сибири уезжать не собираюсь.
— А что ты теперь сделаешь? Решение в принципе принято.
— А вот сделаю, увидите. Дальше Сибири не пошлют, а ниже, чем секретарем первичной парторганизации, не изберут. А меня и такое устроит.
Вскоре после того разговора меня вызвали к Суслову. У него в тот раз находился и Капитонов, и оба они говорили о назначении меня послом, как о деле решенном. Причем речь об этом шла как о выдвижении, о высоком доверии и поощрении за активную работу в нелегких сибирских условиях. Но я категорически отказывался, чем вызвал раздражение Суслова. Мои доводы он, конечно, во внимание не принял и, прощаясь, не оставил никаких надежд на то, что решение будет изменено.
На следующий день я улетал в Томск. Но в самолете, обдумав все хорошенько, решил немедленно обратиться с личной просьбой к Брежневу и сразу же принялся за письмо к нему. В нем писал, что не хочу уезжать за границу, а хочу работать в Сибири, потому что люблю этот край и именно здесь чувствую себя на месте.
К моменту посадки в томском аэропорту письмо было закончено. Я отдал его из рук в руки заведующему общим отделом обкома Г.Ф. Кузьмину, чтобы напечатать. В тот же день фельдсвязью отправил письмо в Москву.
Через два дня мне позвонил Черненко:
— Леонид Ильич прочитал письмо. Вопрос решен в твою пользу. Можешь спокойно работать.
Вот так, наконец, была закрыта проблема с моим переходом на дипломатическую службу. В МИДе я ни у кого побывать не успел, никто из мидовцев со мной бесед не вел в связи с возможным назначением. Но Громыко, видимо, хорошо помнил всю ту историю и мой отказ воспринял по-своему. Андрей Андреевич предпочитал направлять послами профессиональных дипломатов, прошедших основательную школу в его ведомстве. Но аппарат ЦК порой навязывал ему иные кандидатуры. Мой категорический отказ от работы за границей — да вдобавок речь-то шла о престижной европейской стране! — был, видимо, единственным в своем роде. И он крепко запал в память Громыко.
Впоследствии, когда мне пришлось близко общаться с Громыко, я выяснил, что мои предчувствия оказались верными.
Как я предполагал, с весны 1983 года началось быстрое обновление партийных и хозяйственных кадров. К сожалению, в последний период своей деятельности Брежнев и его ближайшее окружение основное внимание уделяли так называемой проблеме стабильности кадров, на деле превратившейся в «непотопляемость» нужных людей.
Многие руководящие кадры в партии работали по два десятка лет и более, к тому же немало из них в силу напряженной работы потеряли здоровье, были и такие, которые вели себя недостойно. Уверен, что если бы смена кадров происходила своевременно, то мог бы быть совершенно иной ход развития событий в партии и в стране.