Крысолов
Шрифт:
На следующий — наконец отобедали вместе. Булен — спасибо, удружил — притащил круг, как он изъяснился, соратников. Во-первых, наврал. Ратников он бы и Илье не демонстрировал (зачем неприятности в случае негаданных, но вполне гадких московских встреч?) Во-вторых, притащенные сами толком не знали, чем занимается Булен. Есть деньги? Есть широта русской души? Славно.
Ольга с изумлением приметила, что рыжая кривозубая девица (фамилия с кавказским примесом — если и запомнишь, не выговоришь), — посматривает на Илью, а он, в свою очередь, джентльменски потчует ее винцом.
А, впрочем, почему же нельзя? И (не заметила? какое! — нарочно) — стала
Потом застолье продолжается в ресторане на крыше, откуда видна церковь Мадлен, как долго продолжается? Долго. Пока ехали порциями в зеркальном лифте, кривозубая (мы учились в одной гимназии? а правда), улыбаясь всем, шипит ей прямо в ухо (лифтопопутчики действительно не слышат): «Ты ведешь себя неприлично… Ты позоришь своего мужа-ветерана…» Ольга молчит — а вы что? если на вас такое выльют? разве не молчите? — молчит и пытается вспомнить наставления своего дорогого Булена — у каждого, — он как-то поделился с ней, — человека есть такое волшебное место, куда ткнул хоть мизинцем, а он и с копыт долой…
Нет, места, конечно, она не определила, но когда все, запинаясь (лифт не доехал вершок до положенного), выходили, исхитрилась (в дым! в дым! — вот что ее вдохновило) запнуть кривозубую. Каблук с пам-пам-пам-пам отлетел в сторону! Таких удач Ольга в своей биографии, пожалуй, и не могла бы припомнить.
Так что та не могла ни танцевать, ни особенно перемещаться.
На крыше — только какие-то ленточки разговоров —…ветераны Пулковских высот… Ледяной поход… Помнится ли вам Царицын?.. Мне говорили, вы не только глаз, вы полноги тогда потеряли, и только хаммельнские техники вам приладили чудо-ногу?.. А Перекоп?.. Юрочку тогда скосило пулеметом…
Ольга приостановилась в питии — только пригубливала и про себя смеялась, видя из-под скатерти — краснеющую со стыда пятку конкурентки.
Но — вот закон жизни — в лифте Ольга снова была наказана. Илья — как он, однако, ловко выждал, что все вышли — обернулся к ней и успел кинуть злую фразу: «Ты весь вечер сватала меня к этой рыжей идиотке под трогательным видом однокашницы, потому что тебе надо было убедиться — у тебя по-прежнему в моем лице имеется поклонник. Ну? Убедилась?» — И он тоже вышел. А лифтер, учтиво выждав и поклонившись, повез Ольгу обратно. Он же их не понимал. И Ольга заплакала, закричала «Неправда! Неправда!», но в плотно сжатые двери.
Конечно, Булен огорчился, что Илья ускакал к себе в гостиницу на такси.
— Ты, наверное, какую-нибудь ерунду ему сказала?
— Да. Что у меня раскалывается голова… от твоих глупых приятелей…
Дома, лежа в кровати (что, хмель ушел?), — вдруг признается:
— Мне хотелось его напоить и с ним — ну сам понимаешь.
Повернула голову.
Булен спал, чуть приоткрыв рот.
Был ведь и еще случай в фонаре. Но «случай» — сказано громко.
Это пришлось на Святки — мягкие, не морозные. В такие дни питерцы, обычно не кажущие nez [8] на дачи (кроме, разумеется, каменноостровских зимогоров — их голландки чуфыкают от удовольствия, обугливая полешки), приезжают вдруг, все, не сговариваясь, на Каменный. Пьяные дворники, пьяные сторожа носятся по снегу, разгребая дорожки, дети, взвивая снежную
8
Нос (фр.).
А когда взрослые шалеют от снега? И Буленбейцер-старший (только расцветка щек может выдать сердечника — но на морозе кто догадается? — должен бы Бехтерев, но это не его отрасль), и, кстати, Бехтерев тут же, завязав шапку под лиловым от мороза подбородком, и Северцев, и даже совсем немолодой Половцев, и однажды — так рассказывают — безвозрастная старуха Бушплукс (про нее начнут шушушукс, что в молодости она голову многих вскружукс) стала вылепливать снежной бабе рот, глаза, брови, уши с серьгами — все с автопортретным сходством. Когда ей (думали — комплимент) сказали об этом, старуха обиделась и несколько дней оставалась исключительно в обществе голландки и кота.
Но ведь не только снег — еще лошади — Наденька, например, дразнит Плукса, выгарцовывая у него перед домом на глубоком снегу пируэты, — ну, конечно, он тоже в седло и за ней — Ольга невольно подглядела, как та на морозе перевешивается к нему, чтобы поцеловаться, — что же: большие дети целуются, а маленькие играют в лото. Летом в лото играют, естественно, на открытой веранде, к вечеру, под ву-у в горячем чреве самовара, который стоит тут же, сбочка, на столе, его острый дымок очень кстати: поскольку отсыпавшиеся днем комары, теперь, свежие и деловые, слетаются прямиком на веранду, прихватив пустые бутылочки для своих детей (так шутит, кажется, кто-то из полежаевских кузин) и, следовательно, поэтому сухое постукивание бочонков в черном мешке (мешать, разумеется, любит Булен — но, кажется, не мухлюет) аранжируется легким ритмом, рисуемым звуком пям, пям — все старательно пямкают комаров — но ведь мажут! мажут! Слишком игрой увлечены.
А в зиму? В зиму играть в лото гораздо приятней. Во всяком случае, взрослые держатся такого мнения. Летом каким-нибудь скептикам будет казаться, что от полуночного лото лучше бы и сбежать — разве не здорово, используя факел (фонарь фирмы «Патфайндер», не волнуйтесь, в кармане, в кармане), романтически плыть в плоскодонке по Невке и любоваться вдали то ли звездами, то ли огнями ресторанов. А в белых простынях не пробовали сигать с забора перед каким-нибудь нервным прохожим? Зря утверждают, что дворяне не знают неприличных слов…
Но зимой, но зимой ничего этого нет — и лотолюбцы ликуют — никто не мечтает провалиться в метровом снегу, тем более что в волков на Каменном верят, кажется, и взрослые. «Помните, как в 1874 году загрызли Степку-сторожа?» — «А разве он не замерз пьяным?» — «Помилуйте, он капли в рот не брал. Потому его и загрызли волки…»
Такие резвые переброски историческими сведениями среди старших не были редкостью, но все младшие отметили бы с негодованием, что разговор всегда обрывался на захватывающем месте. А разве нет?