Крысолов

Давыдов Георгий Андреевич

Главное, повторяем, в другом. В ожерелье она хорошела. И, как заметила Ольга, это обстоятельство приятно волновало не только ее мужа (да, мужа). «Интересно, — думала Ольга, доброжелательно перебирая глазами костюм и детали лица у барона Николя, — интересно, он знает глагол „нагрузиться“?» И вопрос этот был не праздный: барон Николя непристойно вперялся в Ольгу именно благодаря выразительному глаголу. А чего, спрашивается, ради собирать землячества? Конечно, пели-пили-пели-пили….

Барон Николя нагружался, смотрел на Ольгу (хоть бы на госпожу Кукинсон по соседству взглянул, что ли, — это новая подруга графа Фриго, любителя экстравагантных женщин), смотрел, повторяем, на Ольгу, стекленел глазами, делал легкий кач вперед и скольжение локтем со скатерти (бесподобна его аристократическая улыбка! — думала Ольга — да, любой

конфуз он затирал улыбкой), — но самое удивительное то, что спустя неделю, когда она столкнулась с Николя в пассаже Зи-Зи, он ее не узнал. «Вот, — выдохнула Ольга, — гадина».

Впрочем, ума у нее оказывалось достаточно, чтобы в следующее раденье остзейцев не флиртовать с Николя. Она только считала, сколько качей ей навстречу он сделает, сколько раз соскользнет со стола. Кстати, все происходило так же и тогда, когда Николя притащился на встречу остзейцев с полуподругой — серой на вид селедкой, не постеснявшейся при такой комплекции обнажить селедочное декольте. «Да, — думала Ольга, — я теперь знаю, что такое баба. Я — баба: потому что я разглядываю других баб и отмечаю, где и сколько у них не хватает». Николя с двусмысленной печалью ухаживал за своей селедкой — удивительное умение — так ловко двигать руками, — ведь смотрел он все время на Ольгу, на Ольгу, на Ольгу.

А ей что? С Буленом она, во всяком случае, не вегетарианствовала. Даже удивительно, что при таких блюдах у них не вышло детей (американцы, правда, после растолкуют ей причины). «Но, кстати, — сказала Ольга в лифте, где барон Николя исхитрился с ней проехать наедине с седьмого этажа на первый, — но кстати, — сказала Ольга, когда Николя неожиданно цепко сжал ее за руки и провел-таки губами прямо над жемчугом — Ольга не могла не захихихать — гадких месье она давно не боялась, а щекотно в самом деле было. — Но, кстати, — сказала она, чуть его толкнув в стенку лифта, — мой муж не только мужчина, который мне весьма нравится…» — Однако не продолжила, поскольку продолжил Николя: «…ноудивительнычевек!». И, щелкнув по-офицерски каблуками, наклонил голову. Выйдя из лифта, Ольга не могла не обернуться: барон так и стоял, склонив голову, а белая прядь грустно свисала со лба. «Да, прав сумасшедший Адольф, — удивилась Ольга неожиданности сопоставления, — есть нордическая раса». Значит, какой это год? Неужели 1938-й? Да, он тогда позвонил.

Илья позвонил — ну, конечно, он всегда был жаворонком! — в пять минут одиннадцатого, 4 апреля. Спросите: кто же спит в такое время? Весь счастливый Париж. В том числе и горсточка русских.

«Ашете ву ле пуасон давриль?» [5] — сказала трубка. Нет, она не узнала голоса. Во всяком случае, сразу. И отозвалась как телефонистка — ни горячо, ни холодно — мало ли остолопов никак не угомонятся с первоапрельскими шуточками — «Нон!» [6] — но не бухнула трубку. Вернее, хотела бухнуть, а почему-то остановила перед рычажками.

5

Вы покупаете апрельскую рыбку? (фр.).

6

Нет (фр.).

Так бывает, когда вдруг все замедляется — почему так бывает? — она подняла трубку обратно, сон ушел вдруг, и спросила туда, в черноту: «Ки ет ву?» [7] Он засмеялся.

2.

Значит, получается, есть счастливые дни? Счастливые, да. Булен устроил русский пир в «Прожорливом кролике». Илья только тыкал пальцем в тарелки и смеялся — неужели такое бывает? (Он уже начал отъедаться в Берлине, но не по ресторанам же…) Булену, впрочем, не очень было до смеха. Он говорил задушевно, что, конечно, знаком с продуктовыми трудностями Московии (следопыты и об этом порассказали), но чтоб пирожки с визигой перевелись! Илью такая наивность вдвойне забавляла: да, Феденька, такого слова ты не отыщешь в новом словаре профессора Ожегова, хк, хк! (Нехорошо что-то закашливается — хмурилась Ольга). Впрочем, нет, слово имеется — но с миленькой пометкой — устаревшее. Как «архиерей», или «городовой», или, допустим, «риза». Поэтому теперь не пьют

до положения риз. Булен хлопал глазами. Ольга почти зло шипела — вот и тема тебе для новой статьи. Ты пишешь? — Илья чуть удивился. Нет — ответила за Федора Ольга — он больше… Булен нарочито помычал. Ну, конечно, — Ольга не думала таить — Феденька не скажет тебе, красному подданному, как он готовит тут диверсантов, чтобы вашу счастливую жизнь без визиги сделать еще счастливее. Что говорил Илья? Я и не думаю туда возвращаться. Что меня держит? Родители? Хуже им все равно не будет. Сестра? Прочно сменила фамилию. Жена? Нет. Дети? Само собой, тоже нет. Высокое чувство родины? Он ничего не сказал. Работа? Ну, у меня никогда не будет такой лаборатории, как в Германии. И потом — невыносимо, когда какая-нибудь правоверная крыса с полномочиями стоит у тебя за спиной. Ну, а если стычка Германии и России? Уеду — беспечно сказал — в Англию. Францию ведь немцы враз скушают. А вы куда? Теперь их черед был промолчать. Ольга тебя все время жалеет, — сказал Булен и получил остроносый удар в щиколотку туфелькой. Жалеет, — продолжил он торопливо, — потому что считает, что ты витаешь в своих научных заоблачных далях, а в жизни ничего не смыслишь (второй удар). Илья засмеялся. — Оля права.

7

Кто вы? (фр.).

Федор вышел звонить (хохотнув на ходу — инструктаж диверсантов по телефону). Вот неловкость.

— Ты когда последний раз ездил в Питер? — она спросила.

— В тридцать втором. В научную, — он улыбнулся, — командировку.

— На, — трудно сказать, но она сказала, — на Каменном был?

— Был. Все наши дачи сгорели. И твоя, и его, и моя. Вот какое равенство.

— Ну а еще что видел?

— Санатории, профилактории, лектории. Показалось, кто-то гоняет на моем велосипеде. Помнишь, я привинчивал к рулю фонарь, а ты говорила, что меня все равно не пустят кататься ночью? Хороший велосипед, правда, если еще бегает? Но разве он мне нужен теперь?

— Не нужен, — она согласилась.

— Да, — сказал обрадованно, — библиотека Буленбейцеров уцелела. Я видел их штампики с грустным псом — теперь библиотека на даче Половцевых, там санаторий, м-м, санаторий, м-м, неужели партийного актива? Ты знаешь такое слово?

— Знаю. Булен взбесится.

— Ну, это же чепуха. И потом: по-французски никто не читает. Английских книг у Булена не было. По-немецки? Зачем им «Щелкунчик» по-немецки? Пыхтеть над словарем… Так что к падению большевиков книжечки будут в порядке. — Это он пошутил.

— Ты почему не пьешь вино?

— Какие, — он решил сыграть смущение, — у тебя нестаромодные манеры…

Ей просто захотелось — поистине коварный план, — чтобы стал он пьяный, и тогда они уедут вдвоем хоть за город и будут валяться на траве… Впрочем, наверное, еще сыро…

— Ты пьяным не бываешь?

— А что, с Федором разве случается?

— Нет, Булен пьянеет только от большевистской крови, а поскольку, сам понимаешь, такого удовольствия он из-за дальности границ лишен, приходится быть трезвенником поневоле…

— Я надеюсь, он не трогает дипломатов? В Москве любят стращать такими ужасами…

— Кажется, он как-то хотел кокнуть Игнатьева, но то ли передумал, то ли не поспел. Спроси у него сам — вот он, лучезарный крысодав!

3.

Счастливый — 11 апреля — еще день. Они все-таки уехали за город — разумеется, втроем — Булен предпочитал в ту пору собственный ладный авто, — но авто вдруг прошибло нервной судорогой — и он остановился. Что делать? Искать в деревушке телефон и вызывать ремонтера? Разумное решение. «Можно, — полуспросила-полуприказала Ольга, — мы с Ильей, пока ты будешь звонить, пойдем вдоль шоссе в город. Ты нас нагонишь, и тоже ведь прогулка».

Она будет вспоминать, какие цветочки (слезливое словечко, правда?) росли на каменноостровских зеленых проплешинах — ведь не скажешь: лугах.

Ей легко перечислить, потому что вся ее тетрадь для стихов набита сухими цветами. Но портят бумагу желтыми силуэтами? — высказался он. Какой предусмотрительный! — разумеется, не сказала она.

Вот, например, фиалка. Стала почти вся белой, лишь розоватое воспоминание по краям. Нет, их детство не видится ей в розовом цвете. (А он, оказывается, тоже умеет глаголать банальности.)