Крушение
Шрифт:
Началось…
Командующий вернулся в блиндаж, на все пуговицы расстегивая душивший его китель, огромным полотенцем вытер на груди и лице обильный пот, проступавший словно после бани. Потом вызывал штабистов.
— Наступать! Наступать! — требовал он с горячностью и вспоминал свои слова, которые он сказал Сталину, когда его назначали сюда: «Моя «военная душа» больше лежит к наступлению, чем к обороне, даже самой ответственной».
Ему докладывали, что дивизии обескровлены, «нет матерьяла», как называл теперь Ломов живые человеческие жизни, а командующий вынужденно стоял на своем.
Обе
Немцы, подгоняемые из винницкой ставки приказами Гитлера, из кожи лезли вон, чтобы захватить Сталинград; русские же, прижатые к волжскому берегу, борясь в дымных и горящих развалинах, стояли упорно, а северное крыло наших войск кидалось на штурм, который был поистине великим и трагическим делом людей, презревших смерть.
Бывают у человека минуты, полные отчаяния и отрешенности от всего земного, когда личная жизнь становится ему не дорога, и он вовсе не думает, будет ли жить сегодня или завтра. Не чувство опасности и не страх смерти владеют в эти минуты человеком, а какая–то иная, могущественная сила, неподвластная разуму самого человека, очутившегося в безвыходном положении. Такие минуты переживали в развалинах Сталинграда, севернее и южнее города тысячи и тысячи наших бойцов.
На стол командующего ложились сводки, которые бы в иных случаях и в иной обстановке могли потрясти душу. Но теперь, несмотря на то что многие дивизии настолько сильно поредели, что их состав исчислялся всего двумя–тремя сотнями бойцов, а от некоторых полков оставались только одни номера, — командующий, глядя на эти сводки, был удручающе мрачен и все–таки вновь приказывал: «Наступать!»
Андрею Ивановичу надо отдать должное: он был тем командующим, которые работают на совесть. Он считал себя в душе солдатом, жил приказом, директивой, свято веря в одно: приказ не обсуждается.
В горящем городе штабу фронта угрожала опасность. Штаб перебрался с позволения Ставки за Волгу, на восточный берег.
Войска, расположенные на северном крыле, приступили к подготовке нового наступления, назначенного на 18 сентября. В то время как на фронте велись активные действия мелкими отрядами, продолжали прибывать резервы и готовилась крупная операция для решающего удара по Сталинградской группировке противника. Оперативное построение войск, если судить по картам и схемам, выглядело весьма заманчивым и обещающим.
Первая гвардейская армия в составе девяти стрелковых дивизий, трех танковых корпусов, трех танковых бригад, девяти артиллерийских полков усиления, шести гвардейских минометных полков, восьми гвардейских дивизионов с фронта высота 100,0 — разъезд 564, ширинои 18 километров, наносила удар на Гумрак.
Армия была построена в три эшелона: первый эшелон — Пять стрелковых дивизий, танковый корпус, три танковые бригады и все средства усиления; второй эшелон — три стрелковые дивизии, один танковый корпус; третий эшелон — одна стрелковая дивизия и один танковый корпус, находившийся в резерве. Пехота должна была следовать за танками. Танки второго эшелона предназначались для развития прорыва.
Двадцать четвертая армия в составе четырех стрелковых дивизий, двух танковых бригад, четырех артиллерийских полков усиления, трех гвардейских
На левом крыле 66–я армия тремя правофланговыми дивизиями обеспечивала левый фланг 24–й армии.
63–я, 21–я и 4–я танковая армии обороняли фронт в 480 километров.
Всего на фронте прорыва шириной в 24 километра наступало в первом эшелоне — семь стрелковых дивизий, пять танковых бригад, один танковый корпус; во втором эшелоне — пять стрелковых дивизий, один танковый корпус; в третьем эшелоне — одна стрелковая дивизия.
В день отдачи приказа командующий фронтом был одушевлен. Он то вышагивал по просторному блиндажу, то вешал на грудь огромный, в медной оправе бинокль и выходил с палкой, прихрамывая, наружу, забирался на высокое каменное строение и вел наблюдение за Сталинградом, однако ничего, кроме дымов, увидеть было невозможно. Потом возвращался в блиндаж, вызывал начальника штаба и оперативных работников с докладами о ходе развертывающегося сражения, требовал связать себя с командующими армиями, говорил по телефону.
…На проводе был генерал Чуйков. Четыре дня назад его вызвали в штаб фронта и назначили командующим 62–й армией, бессменно сражающейся в развалинах города. Тогда в ответ на доверие Чуйкбв сказал: «Сердце не дрогнет!»
— Держитесь? — спросил сейчас Еременко.
— Держимся.
— Имей в виду, город ни в коем случае не сдавать! — внушительно заговорил Еременко, — Пусть скорее отпадут наши руки, чем сдадим Сталинград. Даже переступив через наши трупы, противник не должен занять город!..
— В этом отношении… твердо уверен в победе. На том стоим! — ответил Чуйков.
Командующий, переговорив, посмотрел на часы: время близилось, на северном крыле фронта начиналось еще одно, решающее наступление.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
— Время кровью пахнет! — это вырвалось у Шмелева в пылу раздражения, когда представитель фронта генерал Ломов встревожил его телефонным звонком и потребовал в 14.00 всеми имеющимися средствами снова перейти на штурм немецких позиций. Полки Шмелева занимали позиции на высотах вблизи Котлубани, один полк, в который входил батальон Алексея Кострова, стоял во втором эшелоне, в защищенной от пехотного огня балке.
На рассвете того же дня — 18 сентября — полки Шмелева, как и стрелковые дивизии, и танковые корпуса фронта, перешли в наступление. Он еще не знал, имеют ли успех соседи, но то, что произошло с его первым эшелоном, — это привело в удручающее состояние: немецкая авиация и танки отбили атаки. Шмелев чувствовал, что если вести наступление дальше, то это кончится печально: полки будут обескровлены и успеха достигнуто не будет. И после мучительных поисков полковник Шмелев решил продолжить наступление ночью, когда немецкая авиация слепа… Местность — открытая, ровная, лишь кое–где пересекаемая балками и высотами, — была удобна для ночных действий.