Крушение
Шрифт:
Шмелев не понял прямого смысла этой сказки, между тем Жуков продолжал:
— Вот так и в бою. Иной командир пользуется старыми средствами связи — пешими посыльными или телефоном. Бегает связист, не успевает чинить перебитые провода, а у другого командира привычка умного ежа: он держит на том конце рацию…
Шмелев почувствовал, что Камушек брошен в его огород, но постарался отмести упрек, сказав:
— Рации у нас есть. Только ввиду ожидаемого контрудара переговоры по ним временно запретил. А что касается пеших посыльных, упрек адресуйте не мне… Ведь до войны в армии радели о пеших посыльных… А когда протестовали против отсталости в армии, некоторых одергивали… под предлогом пораженческих
Жуков поморщился, взяв в кулак свой массивный подбородок.
— Сидели?
— Сидел.
Напряженно–тихо стало в блиндаже. Даже слышно было, как шуршал текший со стен песок. Молчал Жуков, молчал Шмелев. И это молчание стало невыносимым; Лишь когда повар внес огромный, на лямках за спиной бидон–термос, Шмелев сказал:
— Отведайте борща, — И поглядел на повара. — 11о сто грамм положенных выдайте.
Жуков не возразил, хотя пить был не охотник.
За столом Шмелев стал рассказывать о себе. Слова приходили резкие, тяжелые. На минуту он смолк.
Николай Григорьевич вздохнул, провел рукой по седой, начинающейся со лба пряди, поморщился, будто собираясь сказать что–то очень важное.
Жуков пристально посмотрел в глаза Шмелеву, как бы дал понять, чтобы говорил дальше. По натуре генерал армии сам был человеком резких суждений и, встречаясь с умными и справедливыми людьми, охотно слушал их и, если надо, вступал в споры.
Прикрыв ладонью глаза, Шмелев заговорил, как бы рассуждая вслух сам с собой:
— Далеко загнал нас немец. Очень далеко… Подумать только — к Волге пробился!
Жуков сказал, выговаривая слова врастяжку, как бы тоже раздумчиво:
— Да за свои неудачи нам приходится расплачиваться кровью, — Он, помедлив, взглянул на Шмелева, продолжил: — Мы, конечно, предвидели, что немецкофашистская армия, несмотря на тяжелое поражение под Москвой, еще в силе накопить резервы и двинуть войска в наступление…
Шмелев, когда генерал армии кончил говорить, как бы вне всякой связи заметил:
— Да говорят, счастье умереть вовремя. Стендаль, описывая деяния Наполеона, воскликнул: «Какая великая слава сохранилась бы за Наполеоном–завоевателем, если бы пушечное ядро сразило его в вечер сражения под Москвой». Здорово сказано! Врезались мне эти слова в память.
Жуков хотел было что–то возразить, но принужденно смолчал, не перебивая полковника. А Шмелев продолжал говорить о том, что есть полководцы, жизнь которых рано обрывалась, но от этого их подвиг и деяния не тускнели, а, наоборот, светили новыми гранями.
Живой пример, — сказал он, — Чапаев прожил до обидного недолгую жизнь, но своими лихими атаками и даже смертью в холодных пучинах реки Урал навсегда оставил себя в памяти и истории благодарного народа… Видимо, жила бы и слава Наполеона, если бы он действительно пал на Бородинском поле от русского пушечного ядра. Тогда бы, во–первых, не повел разбитую и униженную армию французов обратно по Смоленскому тракту, во–вторых, не попал бы в заточение на остров Святой Елены, в-третьих, было бы на кого свалить вину за сожжение и разорение Москвы, в-четвертых… да мало ли причин, которые бы возвеличивали его гений и мешали оы его славе затухнуть.
Когда Шмелев прервал свою мысль, Жуков спросил с притворной усмешкой на лице:
— Так что ж ты, бессердечный полковник, предлагаешь и нам вовремя убираться?
Шмелев посмотрел на Жукова. Над блиндажом послышался скользящий железный шелест, похоже кто–то встряхивал кровельные листы. От взрыва бомбы встряхнуло блиндаж.
— Вот видите, что внесла нынешняя война, — указал Жуков пальцем куда–то вверх, прислушиваясь, как самолеты уходили, со звоном ввинчиваясь в небо.
По его мнению, война внесла изменения не только в тактику, не только в оружие, но и в психологию сражающегося
— На поверхность всплывает щепа, все отбросы, — выждав, пока не закончил свою мысль генерал, заговорил в тон Шмелев — В пору паводка река несет этот мусор прочь… Что–то, конечно, уцепится, какая–то коряга будет вынесена на берег, а глядишь, ею окажется старая ветла. Даст еще побеги, зазеленеет, прикрыв листом свою старую, облезлую наготу. Но это обман. Коряга остается корягой.
— Да, — согласился Жуков. — Полководцу, как и всякому человеку, отпущена одна жизнь, ею он может распорядиться полностью или частично в силу часто не зависящих от него причин. Но жизнь нельзя прожить дважды или трижды… И полководец не может быть бессменным во всех войнах.
С командного пункта позвонили Жукову и передали, что его срочно вызывает Москва, а кто именно умолчали. Уже выйдя из блиндажа, Жуков пожалел, что не дал конкретных указаний полковнику Шмелеву. «А впрочем, какие нужны ему указания? Ученого учить только портить», — подумал он.
На командный пункт вернулся около 17 часов, и тут же опять последовал звонок из Кремля. Вызывал Верховный главнокомандующий.
Выслушав вкратце обстановку, Сталин сказал:
— Звонил Еременко и доложил, что части, обороняющие город, истощились и не в состоянии сдерживать наступление противника. Просил с утра 3–го и не позднее утра 4–го начать контрудар с севера. Вы за это отвечаете головой! — и повесил трубку.
На другой день, 3 сентября, на стол Жукова легли беспощадно жесткие, — будто тот, кто слал их сюда, знал и видел лучше, чем он, представитель Ставки, — строки телеграммы:
«Положение со Сталинградом ухудшается. Противник находится в трех верстах от Сталинграда. Сталинград могут взять сегодня или завтра, если северная группа войск не окажет немедленной помощи. Потребуйте от командующих войсками, стоящими к северу и северозападу от Сталинграда, немедленно ударить по противнику и прийти на помощь сталинградцам. Недопустимо никакое промедление. Промедление теперь равносильно преступлению. Всю авиацию бросьте на помощь Сталинграду. В самом Сталинграде авиации осталось очень мало.
Получение и принятые меры сообщите незамедлительно.
И. Сталин».
Эта телеграмма ошарашила Жукова. Неужели он, представитель Ставки, знает положение в Сталинграде хуже, чем сидящие далеко от фронта, в Москве? Все же справился, будто не веря самому себе, каково истинное положение в городе. Да, тяжело. Немцы на одном участке вышли к Волге. И хотя штурм сегодня прекратился, завтра может возобновиться. Но все не так уж безнадежно. Жуков вызвал к телефону командующих северным крылом, спросил одно–единственное: «Готовы ли начать завтра контрудар?» — «Нет, не готовы…»