Крушение
Шрифт:
Утром, находясь на наблюдательном пункте, Жуков и сам видел, что 3 сентября 1–я гвардейская армия уже перешла в наступление. Поднялись из окопов и траншей гвардейцы, бросились неустрашимо… Немцы усилили сопротивление: против атакующих обрушили и авиацию и артиллерию, откуда–то появились танки.
Неприкрытые с воздуха цепи наступающих редели…
«Тяжело… Что же делать?» — оставшись один, думал сейчас Жуков. Хотел успокоиться. Успокоение не приходило. Нервно ходил из угла в угол и твердил:
— А если ударить тремя армиями?.. Если приказать… — И сам себе возражал: — Но
Снял трубку, вызвал по прямому проводу Сталина, начал докладывать убежденно. Он, Жуков, может приказать сегодня же начать контрудар на северном крыле фронта. И войска пойдут на штурм, как не раз уже ходили, но, как и раньше, успеха ждать не придется. Артиллерия не сможет поддержать огнем пехоту, на позиции не подвезены снаряды и доставить их можно будет не раньше вечера 4 сентября. Кроме того, увязка взаимодействия стрелковых войск, артиллерии, танков и авиации может быть налажена к исходу 4–го, а без этого наступать бессмысленно.
Все рассчитал представитель Ставки по часам, по минутам. И, как опытный знаток природы боя, убежден: без увязки взаимодействия наступать пагубно. И ждал, что это поймет Сталин. Должен понять. Трубка молчала. Наконец, немного повременив, Сталин заговорил раздраженным тоном:
— Вы как думаете, противник будет ждать, пока вы раскачаетесь?.. Еременко доложил, что противник может взять Сталинград при первом же ударе, если вы немедля не ударите с севера.
— Я не разделяю точку зрения Еременко, — вырвалось у Жукова, — Я прошу разрешения начать наступление 66–й и 24–й армиями 5 сентября. Авиации прикажу бомбить противника всеми силами.
Сталин, смягчаясь, ответил:
— Ну, хорошо. Если противник начнет общее наступление на город, немедленно атакуйте его. Главная цель удара с севера — отвлечь часть сил немцев от Сталинграда и, если удастся, соединиться с Юго—Восточным фронтом и ликвидировать прорвавшуюся группу противника к Волге, как мы об этом с вами условились.
…Наступало 5 сентября. Накануне, вплоть до начала штурма, войска жили в лихорадке: готовились штабы, готовились солдаты. С рассвета войска 24–й, 1–й, 66–й армий Сталинградского фронта, перейдя в наступление, весь день волнами валили на высоты и холмы, которые яростно защищались.
Степь оглохла от рева и скрежета железа. Степь умывалась. Нервничали штабы. Нервничали командармы и представители Ставки. С минуты на минуту ждал Жуков, когда потребует его доклада Ставка. Поздним вечером, когда над степью догорало зарево сражения, у Жукова в блиндаже раздался звонок по «ВЧ».
— Как дела под Сталинградом? — запрашивал Сталин. Что он, представитель Ставки, мог ответить? Удач было мало. Больше неудач. На некоторых участках дивизии продвинулись, а в ряде случаев не стронулись и с места. Потери тяжелые. Немцы тоже истекают кровью. Их передний край смят. Это вынудило противника ввести в сражение крупные силы, подошедшие из района Гумрак.
— Это уже хорошо, — заметил Сталин, — Неприятель начинает таким образом раздергивать свои
Жуков далее сообщил, что на севере от Сталинграда очень мало артиллерии и танков, воздушное прикрытие наших войск ненадежное. Без усиления фронта танками, артиллерией и самолетами прорвать немецкую оборону едва ли удастся.
— Продолжайте атаки! — потребовал Верховный главнокомандующий. — Ваша главная задача оттянуть на себя от Сталинграда максимум войск противника.
Переговорив, Жуков повесил трубку и, облокотись, скрестил на лице пальцы, смотрел на них, как сквозь узкие прорези бойниц. Завтра атаки будут продолжены. Но они не принесут облегчения. Это — помощь городу временная… Что же делать? В чем спасение?..
Он встал, недвижимо и мрачно уставился глазами в одну точку. Подумал: «Вот тебе, дорогой мой Шмелев и полководцы… Не все ли равно, когда им умирать — вовремя или поздно… В ненастье умирать плохо. И нельзя. Нужно терпеть и бороться. Бороться и терпеть».
Ему стало тесно и угрюмо в блиндаже. Вышел наружу. Небо было высокое и звездное, только одна половина, обращенная в сторону города, нависла над землей темно–бурыми от сполохов дымами. Захотел ехать в войска. Сразу, без промедления.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
В середине сентября Жуков был вызван в Москву для личного доклада о дальнейших действиях.
Вечером двенадцатого сентября вместе с начальником генштаба Василевским он был принят Сталиным.
Жуков удивился, когда увидел Сталина, уж очень изменился он: похудел, зеленый полувоенный китель, который он носил, стал ему просторен, лицо было бледным, и эта бледность кожи еще сильнее оттенялась чернотою поредевших волос.
Медленно подойдя, Сталин поздоровался кивком головы и дал понять, что готов слушать. Генерал Василевский доложил о последних событиях в районе Новороссийска и на грозненском направлении, где противник силится еще наступать.
— Рвутся любой ценой к грозненской нефти. Без нее Гитлер не сможет долго вести войну, — заметил Сталин.
— А румынская нефть? — спросил Василевский.
— Сколько добывается ее сейчас — этого недостаточно немцам для ведения войны. К тому же мы бомбим Плоешти… Ну, послушаем Жукова о Сталинграде.
У Жукова протяжный, медлительный, вроде бы задумчивый голос. Теперь же он говорил напряженно, не скрывая перед ним, Верховным главнокомандующим, критической обстановки и не стесняясь в выражениях. Он говорил о том, что войска северного крыла фронта отчаянно бросаются на штурм, гибнут на высотах. Вторые эшелоны, несмотря на бомбежки, выходят на позиции и тоже гибнут. Сталинград спасают два фактора: стойкость защитников самого города и штурмы северного крыла наших войск. Без этого город не выдержал бы осады. Но должен прямо сказать: эти штурмы обходятся большой кровью… И мы держимся только на сознании да, да, на железном сознании наших солдат… И виною всему… Всему виною неорганизованность, торопливость в подготовке штурма или контратак, неспособность…