Крушение
Шрифт:
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Серая, висячая пелена на горизонте. Поначалу она казалась туманом перед восходом. Но солнце забирало все выше, и воздух уже стал прогретым, а туман не рассеялся, плыл, клубился, не сбиваясь с дороги, и наконец этот туман, видимый с пригорка бойцами ополчения, оказался просто–напросто взбитой серой пылью.
Первыми двигались танки. Их было четырнадцать, с белыми крестами на броне. Они шли проворным, бегущим строем, будто экипажи боялись опоздать на какоето пиршество и гнали машины, не считаясь с ухабами, в которых оседали и прогибались всею тяжестью, едва не задевая стволами о твердую, ссохшуюся землю и не
— А дальше город! Они ворвутся с ходу…
Бусыгин обратил взгляд в его сторону: у Антона на лбу выступила испарина.
— Жди, когда бык отелится!
Хохот нервно прошелся по цепи.
Танки достигли речки Сухая Мечетка, но сразу не переехали через нее, хотя русло за лето пересохло, — искали более удобного переезда в сравнительно глубоком и узком ложе реки. Пока один пятился вдоль левого берега, Степан Бусыгин деловито прицелился и, грохнувший выстрел его противотанкового ружья был пока единственным, нарушившим устойчивую тишину.
Случается в военном деле, когда совсем неопытный стрелок сбивает винтовочной пулей самолет, смертельно раня, наверное, летчика, или опрокидывает быстро мчащийся мотоцикл. Этот первый, исключительно прицельный выстрел нередко оказывается единственным, потом сколько ни стреляй — не попадешь; и обычно первое попадание относят к случайности, называют везением. Как бы то ни было, первый выстрел Бусыгина из противотанкового. ружья с расстояния довольно–таки большого был точным: танк, к удивлению не только бойцов ополчения, но и, возможно, самих немцев, задымил, что–то рвануло внутри, и мгновенное пламя вырвалось наружу огромным черным клубком.
— Вот ведь, а… Вот ты какой! — закричал Антон над ухом Степана. — Дай я тебя, брат, поцелую.
— Погоди… потом… Уговори, чтоб за все сразу татарка поцеловала! — отчаянно крикнул Бусыгин и, деловито поводя длинным стволом ружья, дал еще один выстрел, и третий, и четвертый…
Танки, скрежеща гусеницами и суясь в берег, искали пологий съезд; их башни со стволами пушек повернулись на приречный склон высоты и били, перенося взрывы все ближе к позициям бойцов ополчения. Бусыгин, закусив губы, не переставал стрелять. Загорелся и второй танк. Но этот не взорвался, лишь чадно дымил, и, будто предвидя свою кончину, экипаж направил танк в крутизну берега, хотел перемахнуть через русло. Танк ударился о камни, порвав гусеницы, и так недвижимо остался дымить, подставляя под огонь броню.
Кто–то дернул Бусыгина сзади за гимнастерку, потом ущипнул за ляжку упористо поставленной в окопе ноги. «Ну и шутник, этот чертов Антон», — подумал Степан, не оглядываясь, так как выбирал новую цель.
Тем временем мотоциклисты, удалившиеся было севернее по берегу, вернулись, увлекли за собой остальные танки и пехоту на бронетранспортерах и автомашинах. Они с ходу вели стрельбу по склону горы, достигая окопов лишь пулеметным огнем; ответно также неприцельно стреляли по ним и Антон, и командир отряда, старый кадровый рабочий, и многие другие, кого Степан Бусыгин не знал — только видел в лицо. Он дивился тому, как скоро и, в сущности, бескровно удалось задержать шедшую по дороге небольшую колонну, но то, что эта колонна, потеряв лишь два танка, повернула вдоль Сухой Мечетки, встревожило Бусыгина. «Могут обойти… Обычная тактика немцев,
Сзади кто–то опять его дернул, уже настойчиво, за рукав, и Степан оглянулся. И едва повернул голову назад, как очутился в объятиях… Гришатки–беглеца.
— Она ж, тетя Юлдуз, гордая, — объяснялся он немного погодя Степану. — Никого не привечает. Да и дедушка ровно чайник с кипятком. Как чуть чего — с клюкой да бранными словами… Да и ты хорош супчик, — озлился он на сбоку хихикающего Антона. — Нет бы самому подбить танку, вот как он сделал, — обняв за бок и прижавшись к Степану, говорил мальчонок. — Так ждешь… Завидки берут, да?
Бусыгин от души посмеялся над этими бесхитростными объяснениями Гришатки–беглеца, а потом, спохватись, что на позиции пареньку вовсе нечего делать, сказал с грубоватой небрежностью в голосе:
— Ты, Гришка, топай от греха подальше! Еще заденет, тогда не поцелуи будут, а одни слезы горючие.
Но мальчонок словно не расслышал его, склонился на дно окопа, развязал принесенный с собою узелок и осторожно, боясь уронить, подал Степану сперва два соленых огурца, потом приготовленные по–татарски лепешки (ел потом Степан эти лепешки с запеченными в тесте картошкой и мясом и нахваливал Юлдуз). Напоследок Гришатка достал из кармана штанишек кусочек сахара, сдул с него пыль, погладил этот кусок осторожно пальчиком и сказал:
— Возьмите и это, к чаю годится… Юлдуз говорит, снеси все на позицию и бегом… То есть неси все и… — Гришатка поспешно замолчал, долго пыхтел, пока не нашелся, как слукавить: — Снеси, говорит, все и присылай своего хлопца… Она вас хлопцем зовет. — Он вскинул глазенки на Степана, проверяя, нравится ему это или нет. — А что, называет хорошо, по–людски! Меня тоже звали на хуторе хлопцем, не обижался… Присылай, говорит, его, то есть тебя, за квасом. Какой она квас готовит! Пьешь в жару — как ледяные сосульки во рту тают!
Степан потрогал его за волосы, торчащие со лба ежиком.
— Не заговаривай, Гришатка, мне зубы. Сознайся, это она тебе наказала вертаться… У нас, у солдат, правдивость на первом месте. Сознайся…
Гришатка натужился, набрав в рот воздуху, и чуть не со слезами молчаливо кивнул головою.
— Она могла совсем не пущать, — сквозь рыдания в голосе промолвил Гришатка. — Но я же не подчиненный ей. Мне дедушка — указ, его я должон слухаться, а она не-е… Молода, говорит дедушка, командовать… Так что… — он развел руками, — квиты. — И сердито объявил: — Дядя командир, вот если не возьмете меня, то я… я все равно сбегу. Вот честное пионерское! — Потрогал он за шею с предполагаемым на ней галстуком.
— Куда же ты сбежишь? — спросил Степан.
— Подамся туда, — махнул он рукой на вражью сторону.
Бусыгин посерьезнел. Вспомнил вчерашнее предупреждение насчет Гришатки, что его нужно привлечь доверием, иначе разрыдается и… бог знает, что может отмочить, — забеспокоился, а вслух с тою же строгостью проговорил:
— К кому ты хочешь податься? К врагу? Но знаешь, как это называется? Перебежчик. Таким мы, солдаты, пулю вдогонку посылаем!
Степан сказал это с нарочитой и обнаженной грубостью и тотчас пожалел, что не стоило бы так обижать хлопца. Но — странное дело — Гришатка–беглец вовсе не обиделся, он только проговорил, что для перебежчиков мало одной пули вдогонку, нужно целый снаряд из пушки посылать. Потом тихим, пресекающимся голосом заговорил: