Крупным планом
Шрифт:
Кузнецов повёл разговор о Шолоховской премии, которую Арсений Ларионов со товарищи увел из МСПС, но Михалков отмахнулся: мол, не теперь.
Единогласно проголосовали за вступление Союза писателей Беларуси в МСПС. Что-то решали ещё, и до вопроса о штатном расписании всё шло как по маслу. Но, когда Кузнецов заговорил о должностных обязанностях, Михалков потребовал:
— Я хочу, чтобы мне говорили не про должности, а про людей, которые их занимают. Попрошу представить список этих людей, чтобы я конкретно мог увидеть, кто и чем занимается.
Кузнецов и Бояринов пообещали это сделать к завтрашнему дню. После этого Кузнецов стал говорить о необходимости вернуть МСПС здание издательства «Советский писатель», также присвоенного Ларионовым. Но Михалков сказал:
— Рано! Необходимо разобраться с нашими нынешними исками к Ларионову и судами, а уж затем переходить к «Советскому писателю». То же и с Шолоховской премией.
На этом секретариат завершил работу. Уже после него Михалков в своём кабинете принял решение уволить Бориса Евгеньевича Шереметьева.
— За что? — спросил я.
— За всё. Его отовсюду увольняют. Из Союза писателей России, из Московской писательской организации, из МСПС — дважды. Много из себя мнит, а ничего не делает.
В этом «ничего не делает» я уловил интонацию Салтыковой.
Вечером со мной разговаривал Кузнецов. Вид у него усталый и даже понурый, чувствуется, что он не ожидал столь решительных действий Михалкова.
— Я вас попрошу, — сказал он, — составить протокол сегодняшнего заседания секретариата. Это должен был сделать Шереметьев, но. Я понимаю, что вы не вели записей, но, мне кажется, у вас отличная память, стало быть, для вас это будет несложно.
Я не стал ничего уточнять. Протокол я сделаю, но тут же, в который раз, кольнул вопрос: «На что я трачу свою жизнь?!»
7 октября. Вечером позвонил Николай Коняев, сказал, что они с Николаем Рачковым сейчас на Ленинградском вокзале: возвратились из Якутска, едут в Петербург, хотели бы увидеться. Договорились — у Ленина. Я оделся, взял бутылку водки и приехал за полчаса до отхода поезда. Зашли в буфет, купили бутербродов и одноразовые стаканчики. Коняев долго, шумно копался в огромной сумке и, наконец, вытащил рыбку-нельмочку, размером чуть больше кильки.
— Не жалко? — спросил я.
— А чего её жалеть? Для того и тащил пять тысяч вёрст, чтобы сейчас её разделать.
Рассказали о поездке в Якутию, всё там понравилось, было много встреч с писателями, так что возвращаются они полные впечатлений.
Выпили за Якутию и, отдельно, за их тёзку — якутского классика Николая Лу- гинова.
Проводил их в вагон. Там продолжили разговор. На этот раз — о моём преемнике, руководителе питерской писательской организации Борисе Орлове. Оба Николая обрушились на него: груб, дело подменяет суетой, творческая жизнь в писательской организации замирает.
Я прервал моих собеседников:
— Что же делать?
— Менять! — сказали оба.
— Не менять, а помогать, — не согласился я.
— Да как же помогать этому завистнику? — удивился
— Ничего удивительного, — сказал я. — Вы, поэты, часто пытаетесь навязать друг другу свои вкусы. И до хрипоты спорите по какой-нибудь «неправильности», хотя на самом деле никакой «неправильности» нет, а есть различия во вкусах.
Нет, не согласились. Но пора на выход, вот-вот отправится поезд. На прощание обнялись.
10 октября. Искал библиотеку ЦДЛ. Пришёл в главный корпус — сказали — не сюда. Нужно выйти на Поварскую, а там — под арку и мимо мусорных баков — в библиотеку. Пошёл. Поднялся по лестнице, здесь меня встретила юная красавица, лучезарно улыбнулась:
— Вы к кому?
— Где тут у вас библиотека?
— Идёмте, — вызвалась она проводить. Мы долго переходили из одного ресторанного зала в другой. Казалось, они никогда не кончатся. Все залы пустые, в каждом — с белыми салфеточками на предплечье — скучают официанты. Моя красавица ласково произносит:
— Веду в библиотеку.
Официанты кивают мне, вежливо здороваются. Когда-то ЦДЛ и все эти залы принадлежали писателям. В них снимали кино, их описывали известные авторы (например Михаил Булгаков), здесь в застольных беседах обсуждались проблемы вселенского масштаба. Но это в прошлом, при «плохой» советской власти. Ныне, при. чуть было не написал «хорошей», что-то писателей тут не видно. Но, может быть, ещё не время?
Наконец, залы кончились. Мы снова оказались в передней ЦДЛ.
— Кажется, здесь, — без особой уверенности сказала моя проводница.
— Но здесь я уже был. Мне сказали, что вход в библиотеку с Поварской улицы, под аркой.
— А, тогда пойдёмте.
Мы пошли обратно, и она всё же привела меня в библиотеку. Очаровательно и чуточку виновато улыбнулась: дескать, извините, не знала, где библиотека, но теперь буду знать.
Я поблагодарил её и вошёл в дверь. В первой комнате две женщины работают с картотекой.
— Заведующая библиотекой там, — показали они мне другую комнату. Не входя туда, приостановился у открытой двери: заведующая — женщина в летах — разговаривала по телефону. Но вот положила трубку, повернулась ко мне.
— Я бы хотел записаться.
— Документы есть? Вы откуда?
— Я.
— Прописка есть? Паспорт при себе? Вы член Союза?
— Я до недавнего времени жил в Петербурге, но.
— Значит, не прописаны в Москве?
— Да, но я работаю, вот моё удостоверение.
— Это не годится. Нужна прописка. Вы прописаны? Нет? Вы кто такой?
И тут я не сдержался. Ко мне библиотекари всегда относились как к родному, а она.
— А вы кто? — спросил я. — Библиотекарь или дознаватель на Лубянке? Как ваша фамилия? До вас все библиотекари мира.