Круговерть
Шрифт:
Витюня стушевался. Он знал, что когда Николаю попадет шлея под хвост, с ним лучше не связываться. Они молча вошли в беседку, сели.
До открытия магазина оставалось чуть больше трех часов. Надо было что-то предпринимать. Предпринимать сейчас, пока в жилах после выпитого играет кровь. Позже будет тяжелее, придет надоевшее бессильное уныние, тоска, которую недаром называют зеленой. И оба прекрасно это понимали. Но каждый по-своему: Витюня горел от нетерпения, ерзал на лавочке, чесался, пыхтел; Николай, напротив, оттягивал всяческую суету на потом - хотелось продлить блаженное ничегонеделание,
– Лафа!
– радостно всхлипнул Витюня и вскочил с лавки. Вот это, корешок, то, что нужно!
Николай разлепил веки. Долго блуждал непонимающим взглядом, пытаясь уловить направление, обозначенное Витюниным пальцем. Уловил. У дальнего подъезда стояла женщина, в ногах у нее покоилась какая-то здоровенная коробка. Надписи на картоне отсюда разобрать было невозможно.
– Ну, полетели!
Витюня дернул приятеля за рукав, да так, что тот чуть было не свалился с лавочки.
– Догоняй!
И перед Николаем только мелькнула широкая спина. Витюня уже был около подъезда, что-то говорил, сочувственно кивал головой.
Когда Николай подошел ближе, он расслышал:
– Эх, хозяюшка, это горе - не беда! Считай, что тебе, красавица ты моя, крупно повезло, поможем от всего сердца. Лады?
Николай неуверенно топтался рядышком, стараясь не глядеть на женщину.
– Понимаете, - обратилась она к нему, - на двери объявление, мол, стиральная машина, в отличном состоянии, недорого. Ну вот я и пошла, - она всхлипнула, - договорились мигом, и правда недорого. Мне такая как раз нужна. Что с того, что подержанна. Они даже мне эту дуру здоровую вытащили и на лифте спустили вниз. А потом "привет" говорят - и домой. А я?
Николай укоризненно покачал головой, но в разговор вступить не решился.
– Да уж сама виновата, надо раньше было думать, а сейчас и муж на работе, и вообще никого нигде. Хоть назад возвращай!
"Надо же, какая разговорчивая!
– подумал Николай.
– И чего объясняется?!" Ему стало не по себе. И если бы рядом не было Витюни, он бы и один поволок эту машину куда надо. За так, даром.
– Вы уж помогите мне, пожалуйста.
– Женщина затеребила сумочку, пытаясь ее открыть.
– Не печалься, хозяюшка, три рублика подкинешь - все будет на мази.
Витюня уже примеривался к коробке, будто вопрос был решен.
– Да тут же...
– женщина обомлела, - вон мой дом, соседний.
Николай опустил глаза. Витюня с пониманием развел руки, горестно вздохнул. Трояк заработали мигом.
Вернулись. Уселись на лавку. Музыка не кончалась. Можно было ни о чем не думать, а просто слушать. Слушать, слегка покачиваясь в такт ударнику, не замечая окружающего. Это было на самом деле приятно. И Витюне понять этого было не дано.
Мамаши со своими колясками попрятались по квартирам, наверное, увезли детей на второй завтрак. И во дворе стало совсем пустынно. Лишь на короткое время промаячила вдоль кирпичных стен сутулая фигурка участкового, так что даже пришлось пригнуться в беседке - не дай бог
– И слава богу и всем чертям в преисподней, - проводил его Витюня, - нас голой рукой не возьмешь!
– Потом вздохнул с присвистом.
– Что ж это за жизнь собачья? И-эх!
А Николай вдруг вспомнил, что пивной бар уже десять минут как открыт. И от мысли этой даже облился весь потом.
– Может, в автопоилку, - робко спросил он, - по кружечке? Ну чего ждать, пока магазин откроется?.
– А мы на все согласныя, - пропел в ответ Витюня, сплюнул, выбил руками по груди, а ногами по скамеечным доскам какую-то немыслимую чечетку.
– Потопали, может, кого из мужиков стренем, поутряночке они, голуби, все там. Может, и сгоношим чего!
Николай скривил губу. Надеяться на мужиков особо не приходилось - такая же голь перекатная, как и они с Витюней. А вот уплывут три заветных рублика, где тогда новые искать? Деньги в это утро на дороге не валялись. И все же в пивнушку тянуло очень. До судорог в желудке.
Неожиданно Витюня хлопнул себя по лбу.
– Фу-ты, черт! Забыл совсем. Слушай, Коляня, мне тут на секундочку домой забежать надо. Подождешь?
Николай промолчал.
– Я мигом!
– бросил Витюня уже на ходу.
"Да бог с ним, - подумал Николай, - куда он денется!" Хотя его и кольнуло то, что деньги-то были у Витюни, а значит, беречь его надо было пуще зеницы ока - мало ли что! Задним умом он постиг это, забеспокоился, только поздно. Витюня всегда опережал его своими действиями. Николай и сам стал замечать - последнее время соображает туго: не поймать, не собрать сонных мыслей.
Витюня, когда ему попадались собеседники, любил поплакаться, выжать слезу. Николай наизусть знал все его бесчисленные истории: и о трагической любви без взаимности, и о травле на работе за правду, за критику начальников, и многие другие. Рассказывал Витюня всегда с жаром, в лицах. И сам верил всему рассказываемому. Но Николай-то знал, что правда была только в том, что Витюня был в свое время первоклассным столяром, и в том, что вышибли его за длительные запои. А все остальное - накипь, легенда, которую Витюня придумал не столько для слушателей, сколько для себя. Не было ни роковой любви, ни жены - мучительницы и изверга, не было правдоискательства и несправедливостей, не было гонений за критику. А было то же, что и у всей их братии,- постепенное и, главное, постоянное "принятие", которое затмило собою все. Но Витюня свою легенду лелеял и чем больше разукрашивал ее, тем больше в нее верил. Романтик!
Николай предпочитал молчать. Он не любил распространяться о себе. Хватит того, что сам знает правду. И какое дело до нее другим!
Прождав Витюню с полчаса, он совсем отчаялся, встал и побрел домой. Он не думал, зачем его туда несет, просто не сиделось.
Идти Николай старался как можно ровнее, не покачиваясь, хотя ноги ему отказывали. И не от выпитого, а от слабости, может быть, и оттого, что он уже давненько не ел по-настоящему. Только есть ему не хотелось, аппетит пропал давно, да так и не появлялся с тех пор.