Круговерть
Шрифт:
– Давай, давай - чего в дверях-то стоять!
– командовал Витюня. Рвение так и распирало его.
В глазах парня Николай отчетливо прочитал, что тот думает о них. "Теперь этого не скрыть, - невесело и равнодушно подумал он, - да и ни к чему!"
– Здрас-те, - неуверенно произнес молодой человек и оглянулся назад, будто высматривая пути к отступлению.
Николай нервно дернул головой, получилось что-то наподобие кивка. Слова застряли в горле. Он посмотрел с надеждой и тревогой на Витюню - в чем дело? Тот подмигнул, буркнул в сторону парня: "Момент!" -
– Безуха, Колюня, гулять будем! Я ему еще вчера про твое добро намекнул - возьмет, точно возьмет!
– Витюня по-хозяйски распоряжался чужим имуществом - сам отдавал все, ничего не прося взамен, потому и от других ожидал того же.
– Вчера, как тебя отволок, тут его и встретил. В соседнем подъезде живет. Ну, слово за слово - и вот...Чего молчишь?
– Нет, не годится...
– вяло проговорил Николай. В голове у него стоял дым, смрад. Думалось лишь об одном.
– Да не психуй ты, не все же он их уволокет, ну две, три, а может, вообще, одну тока!
– Не пойдет, нет, - Николай боролся с собой, голос его пресекался, звучал квело, - да и все равно рано еще, сам знаешь.
– Ну, это не твоя забота!
Витюня, почуяв слабину, счел, что разговор закончен, и хлопнул Николая по спине.
– Все будет в самом лучшем виде, не отчаивайся, Колек!
Николаю захотелось врезать Витюне в рожу, под правый глаз, чтобы установить наконец симметрию на ней. Но зная, что от размаха упадет сам, стоял на месте, руки тряпками болтались вдоль тела.
– Э-э-э-х-э...
– выдохнул он и уныло мотнул головой. Витюня осклабился, бросился назад в прихожую, на ходу толкнув ногой дверь в комнату. Та, скрипнув, неохотно распахнулась.
– Пошли!
Парень сделал вид, что вытирает ноги о скомканный протертый половичок в прихожей, потоптался и побрел за Витюней. Ему было не по себе. Но это быстро прошло. Увидев полку, он оживился, глаза засияли внутренним светом. Он не стал приседать перед полкой на корточки, а отошел на два шага назад, согнулся в поясе, заложив одну руку за спину, другой упираясь в поставленный на пол "дипломат", и уставился на книги.
"Брюки боится помять, пижон!" - злобно подумал Николай и поглядел на свои штаны, в которых спал, наверное, дней пять кряду. На них стрелка угадывалась с трудом, да и была, по сути дела, не стрелкой, а так - какой-то темной жирной линией, оставленной неизвестно кем на серединах брючин. Он сидел на диване, стараясь сдержать нервную дрожь, пробегающую от левого виска через все лицо, вниз, к шее, к нарывающей там тонкой дерганой жилке.
А Витюня хлопотал около покупателя и не знал, куда руки деть: то удовлетворенно потирал ими перед своим сизым носом, то прятал назад, за спину, но и там продолжалась суетливая игра коротких отекших пальцев.
Парень оказался шустрым.
– Вот эти бы я взял...
– начал он уверенно, не ожидая возражений.
– Одну!
– твердым голосом оборвал гостя Николай. Парень недоуменно уставился на сидящего. В комнате повисла тишина. Витюня с лицом, выражающим отчаянную
– Одну, - повторил Николай. Решительность уже оставила его, и он, опустив глаза, принялся разглядывать что-то несуществующее под ногами на полу.
Парень покачал головой, перевел взгляд на Витюню. Тот разводил руками, но в то же время успокаивающе кивал: "Ничего, все уладится, не спеши".
– Тогда вот эту, - в руках у парня оказалась книга в дорогом, прекрасно сохранившемся черном переплете.
Николай поднял голову и исподлобья уставился на руки покупателя. В них была зажата "Жизнь двенадцати цезарей" Гая Светония Транквилла. Парень выбрал явно не лучшее из содержимого полки. "Ладно, лишь бы сейчас ожить, перетерпеть утро, а там наверстаем", - без особого воодушевления подумал Николай. Парень ждал. Нужно было что-то сказать, но Николай не знал что.
– Экх-мэ-э!
– прочистил горло Витюня.
– Червонец!
Слова его прозвучали как-то излишне уверенно, выдавая в Витюне человека, не знающего цены товара. И парень не замедлил воспользоваться этим.
– Нет, больше пяти дать не могу.
В его голосе были участие и сожаление, но "что поделать рад бы, ребята, да большего она и не стоит". Николай захлебнулся от обиды - на черном рынке такую вещь с руками бы оторвали за четвертной. Парень, несмотря на молодость и внешнюю застенчивость, показал себя хватом.
– Ставь на место и уматывай!
– раздраженно буркнул Николай и отвернулся к стене, к "ведьме". Муха как ни в чем не бывало продолжала сидеть на ее носу и не спешила закончить свой утренний туалет.
Времени не существовало, застывший миг длился нескончаемо.
Парень растерянно шагнул к выходу, но Витюня заслонил ему дверь своим могучим торсом.
– Ну, чего ты, в натуре?
– сипел он.
– Ну, давай семь, и порядок, ну, в натуре?! Мы же интеллигентные люди!
Витюня нервничал, книга была в его руках, и он настырно тыкал ею в нос молодому человеку, так что тому приходилось отодвигать голову назад, закидывая вверх костистый подбородок. Видно, задетый тоном Николая и чувствуя, что без него все равно дело не обойдется, парень метнул недобрый взгляд в сторону хозяина, процедил:
– Пять!
Витюня метался глазами от одного к другому. Растеряный, ошеломленный, но несдающийся, он искал выход из положения.
– Ладно, годится!
– наконец выкрикнул радостно, будто его осенило.
– Пошли! Коляня, я мигом, не отчаивайся!
– Книгу оставь, падла!
– в бессильной ярости сорвался на крик Николай, но опоздал - дверь захлопнулась.
Без взмаха, коротким ударом ладони хлестнул он по ведьмачьему носу и почувствовал под рукой противную мокроту раздавленной твари. Нос стал еще отвратительнее, гаже - теперь на нем красовалась бугристая желто-зеленая бородавка с двухкопеечную монету. Николай уткнулся лицом в колени и заплакал. Это был не плач даже, а просто сухое содрогание тела, внутренний душевный озноб, истерика без слез.