Кровные узы
Шрифт:
И запахом разгоряченных лошадей: два коня переступали, привязанные к ограде дома Ишад, и одним из них был огромный вороной Крита. Кама узнала его по звезде и шраму, когда тот повернул голову к лошади, на которой она сидела, и тихо фыркнул.
Кобыла, признав его, загарцевала, и Кама поняла, что ее лошадь и конь Крита связаны любовными узами.
Ненавидя себя за то, что увиденное задело ее, за свое смятение и сомнение, Кама спешилась, пытаясь ни о чем не думать.
И, подойдя к калитке дома женщины-вампирки, толкнула ее вспотевшей ладонью.
Возможно, она шла навстречу
Если Крит здесь, Кама должна увидеться с ним.
Любовь засасывает, сказала она самой себе, и подумала, что ответил бы на это он.
Кама, не успев придумать оправдание своему приходу, постучала в дверь Ишад, загадочным образом освещенную, так как перед ней не горел факел и не мерцала свеча. Всегда можно сказать, что ей нужно доложить командиру.
Если Крит здесь. Если это не ловушка. Если некро-мантка в это лето не переключилась на женщин.
Внезапно дверь отворилась, появилась невысокая темная фигура и затворила дверь за собой, так что Кама была вынуждена отступить назад и опуститься на одну ступеньку.
Ее глаза оказались на уровне глаз Ишад, и глаза той были глубже, чем тщательно скрываемое горе Камы, переживавшей давнюю потерю ребенка на поле брани и отказ мужчины дать ей новый шанс.
— Да? — произнесла бархатным голосом женщина, поработившая Страта.
Кама, женщина в большей степени, чем ей хотелось бы, всмотрелась в самую душу соперницы, которая была всем, чего только могли пожелать мужчины: каждый из них, едва раз увидев, начинал страстно желать ее — и почувствовала себя грубой, неухоженной, глупой.
— Это конь Крита… да?.. Он?..
— Здесь? Да. Кама, не так ли? — Темные глаза Ишад впились в нее, зрачки их сузились на мгновение, затем снова расширились.
— Я… я — мне не следовало приходить. Извините. Я пойду…
— Ничего страшного. Хотя и ничего хорошего, — сказала вампирка, внезапно, казалось, сделавшаяся печальной. — Если всем заправляет твой отец. Ты хочешь его — Крита? Берегись того, что тебе хочется, малышка.
И Кама, никогда не знавшая матери и думавшая о других женщинах так, словно была мужчиной, вдруг, вытянув руки, бросилась к Ишад, ища утешения и жалобно всхлипывая.
Но некромантка с шипением и охранительным движением отступила назад, качая головой.
Затем она повернулась и ушла, хотя Кама не заметила, чтобы перед ней отворилась входная дверь.
Неожиданно очутившись в одиночестве и в слезах на пороге дома, внушающего наибольший ужас в Санктуарии, Кама услышала доносившиеся изнутри голоса — тихие и явно принадлежавшие мужчинам.
Ей нужно бежать отсюда до того, как дверь отворится снова, до того, как Крит увидит, что она плачет. Она не хотела этого; ей не следовало сюда приходить. Ей никто не был нужен: ни ее отец, ни его бойцы, ни Зип или Факельщик и меньше всего воин Священного Союза Крит.
Пробежав по дорожке, она прыгнула в седло прежде, чем дверь отворилась вновь.
Все, что прокричал человек, появившийся в дверях, потонуло в топоте копыт
Крит не мог сказать то, что ей хотелось бы услышать, разве только спросить, почему она может простить Зипа, предавшего ее, попытавшегося обвинить в покушении на Страта, и не может простить Крита, желавшего взять ее в жены и иметь от нее ребенка.
Особняк Тасфалена в центре города когда-то блистал роскошью и великолепием и был центром одного из самых элитных районов Санктуария.
Теперь он стоял одиноко, почерневший и обугленный, но целый, в то время как вокруг торчали скелеты сожженных зданий, опиравшиеся на оплавленный кирпич. Время от времени закопченный обломок срывался под действием собственной тяжести, и грохот падения нарушал зачарованную тишину, нависшую над кварталом, где некоторое время назад буйствовал столб огня.
Даже крысы не бегали теперь по ночам по этим улицам, столб огня очистил особняк в центре города от того ведовства, которое прежде было сосредоточено в обитой бархатом спальне.
Именно здесь, напротив парадной двери особняка Тасфалена, Темпус созвал совещание в глухой час ночи — совещание всех заинтересованных сторон — после того, как закончил все свои приготовления.
Крит, на которого было взвалено все бремя посредничества в организации совещания, от усталости еле держался на ногах, устанавливая факелы в развалинах напротив особняка Тасфалена; если бы освещение было лучше, черные круги у него под глазами полнее рассказали бы о том, через что он прошел и чего стоило ему убедить Ишад сегодняшней ночью выполнить то, что должно было быть сделано.
Страт, напарник Крита, молча работал рядом, разгружая жирные говяжьи окорока и масло в глиняных амфорах размером с ребенка с храпящей каштановой масти лошади, недовольной своей ношей. Он выкладывал жертвенные продукты на временный помост прямо перед дверью особняка Тасфалена.
Темпус в молчании наблюдал за работой своих пасынков, ожидая прибытия ведьмы. Ишад безоговорочно заявила, что совещание состоится в полночь — некромантка она и есть некромантка. Ее присутствие обязательно — так сказал Рэндал.
Темпусу было все равно; бог внутри его был в ярости, заставляя окружающее казаться охваченным пламенем и замедленным во времени. Если бы Темпус не решил уехать отсюда, расквитавшись со всеми долгами, он оставил бы камень неперевернутым.
Но Ишад была в долгу перед ним — если это действительно была услуга. А он, в свою очередь, тоже имел долг, давивший на него, — долг перед ведьмой-нисиби-си, которую в последний раз видели за запечатанной заклятием дверью дома напротив.
Дверью особняка Тасфалена. Она не отворялась с тех пор, как огненный столб разорил всю окрестность. Что крылось внутри особняка, точно не могла сказать даже Ишад. Различные силы объединились для того, чтобы очистить это место и запереть эту дверь. Силы, про которые никто не думал, что они когда-нибудь смогут действовать вместе. Сила Ишад, и силы из самых глубин Ада, и первородная ярость Буревестника, а с ней и могущество той части небес, где царствовал отец Джихан.