Кровавый путь
Шрифт:
– Сперва льдины от берега отогнать придется.
Над крутым берегом тянулся мрачный лес.
Откосы устилал снег, немного посеревший по весне, но все еще искрившийся в лучах неяркого солнца.
– Свобода, свобода, Комбат! – кричал Бурлаков, подтягивая сектор газа до предела. – Лодка – это свобода, карабин – это свобода. Надоело жить в клетке дел.
– А кто тебя заставляет?
– Сам себя. Деньги, проблемы… А для счастья так мало надо – друзья и свобода.
Лишь изредка цивилизация напоминала о себе то баржей, то бакеном, то небольшой деревушкой,
Подберезский тем временем сидел на капоте, прикрывавшем двигатель, и разбирал карабин, аккуратно укладывая детали на куски промасленной материи.
– А самое главное, – продолжал Бурлаков, – когда смотришь на великолепие природы, забываешь о политике. Проживи здесь целый месяц и не вспомнишь, что существует электричество, телевидение. Не пожалеешь об этом!
Карта, прижатая к панели тремя обломками магнита, трепыхалась на ветру. Комбат следил за тем, чтобы с разгона не пролететь место впадения в Ангару ее небольшого притока – Улы.
Казалось дорога по воде окажется бесконечной, но все же, настал момент, когда поворот Улы замаячил впереди.
– Еще один изгиб и налево, – предупредил Рублев сжимавшего штурвал Бурлакова. – Это тебе не шоссе, указатели здесь не стоят.
Катер, завалившись на левый бок, заложил вираж и оказался в кристально-чистой, довольно широкой реке с каменистыми берегами. Дно просматривалось даже в самых глубоких местах. Чистая, почти лишенная водорослей вода бежала быстро. Катер стал продвигаться значительно медленнее, хотя вода и бурлила за кормой, выбрасываемая водометом.
– Десять километров вверх по течению и мы у цели, – как ребенок, радовался Бурлаков.
Лед еще сохранился у самых берегов, и Гриша следил за тем, чтобы не распороть обшивку катера об острые края.
– В этих местах ждать помощи, если у тебя нет рации, можно не одну неделю.
– О плохом не думай.
Подберезский не удержался, перегнулся за борт и, зачерпнув воду пригоршней, принялся жадно пить. А затем радостно воскликнул, заметив в глубине тень метнувшейся рыбы:
– Тут тебе не только охота, но и рыбалка классная будет – Все будет, Андрюша, я в плохое место не приведу, выбирал долго.
Солнце уже клонилось к западу, когда из-за поворота реки показалось маленькое бревенчатое строение, примостившееся на выступе скалы.
Вниз, к воде, вела металлическая сварная лестница, ржавая, но с виду крепкая.
Катер с разгону ткнулся носом в песок и замер. Замолк двигатель. На поверхности воды закачались обломки тонких льдинок.
Катер вытащили на берег, надежно привязали к вросшему в скалу дереву, все-таки паводок еще не прошел, и вода могла подняться в любой момент, лишь только начнется оттепель.
– Здесь, что ли, жить будем? – Комбат кивнул на бревенчатое строение с маленьким окошком, забитым фанерой.
– Ты что, Комбат! Это банька, дом выше. Сейчас увидишь.
Нагруженные, мужчины стали подниматься по тропинке.
Глава 16
Стучали
– Ну что, спим? – обращался конвоир к заключенным. – А я сказал – не спать! Захочу, будете стоять всю ночь, пока нас не сменит другой караул, ясно? – кричал в маленькую камеру сержант-конвойник и на его губах появлялась слюна – верный признак раздражительности и бешенства.
– Да что вы, гражданин начальник, мы же мирные, мы спокойные.
– Я сказал не курить!
– Так никто и не курит, – говорил кто-нибудь из заключенных.
– А почему дымом тянет?
– Слушай, гражданин начальник, отвяжись ты от нас.
– Что? – кричал разгневанный сержант.
– Пожалуйста!
– Ты мне не выстебывайся!
Ему оставалось пару месяцев до дембеля, вернее, шестьдесят пять дней, и он был страшно зол на свое начальство за то, что сейчас он не в теплой казарме, а должен тянуться в поезде далеко на восток, в сибирские лагеря, конвоируя этап.
Но все проходит, все имеет свойство кончаться. Уходил сержант, тяжело пыхтя, гремя подкованными железом кирзовыми сапогами и в вагонзаке вновь становилось тихо.
– Козел долбаный! – сказал мрачный небритый зек, который лежал на верхних нарах, зябко поеживаясь от холода. – Ходят, скоты, спать не дают. Ничего, до лагеря доберемся, там поспокойнее, там всех построим. А этот московский конвой – псы цепные, воде! не допросишься, снега зимой не дадут.
– Это точно, Сема, – подтвердил второй зек, матерый рецидивист по кличке Грош. – Эх, тюрьма, тюрьма…
Сейчас Грош ехал, а вернее, его везли мотать четвертый срок. И ехать в тюрьму, оказаться в лагере ему не хотелось. Лишь год побыл на свободе, лишь успел развернуться, глотнуть свежего воздуха, понежиться под теплым солнышком с красивыми телками, и на тебе, опять неволя, опять тюрьма.
Но не столько это мучило матерого уголовника – к тюрьме он привык, лагеря не боялся, там его все знали, там он был в своей среде.
Его угнетало другое: он смог сорвать классный куш, отхватить кучу денег и вот теперь залетел на ерунде, на мордобое. Но квалифицировали этот мордобой, драку, как разбой с применением оружия и еще пришили пару статей. Так что приговор был длинным, страниц на девять, и получил Грош в свои сорок четыре еще десять лет строгого режима.
В общем, если все будет хорошо, если все сложится, выйдет он на свободу уже в годах, в лучшем случае, лет через восемь. Успел спрятать деньги и драгоценности и как «муровцы» ни старались, как ни мучили, ни пытали его, как ни били – ногами, руками, дубинками, головой о стену в камере – он ничего не сказал.