Кровавые кости
Шрифт:
Что-то тут происходило, что-то неприятное.
Серефина оставила вампиров стоять на коленях и обратилась к Жан-Клоду:
— Какое дело привело тебя ко мне, Жан-Клод?
— Мне кажется, у тебя есть нечто, принадлежащее мне, — сказал он.
— Янош! — позвала Серефина.
Янош встал и вышел. Он отсутствовал только секунду, а потом появился с мешком, который больше подошел бы Санта Клаусу. Развязав горловину, он высыпал содержимое мешка к ногам Жан-Клода. Щепки, из которых даже приличного кола не сделаешь, высыпались кучкой. Дерево было темным и полированным,
— С наилучшими пожеланиями, — сказал Янош, вытряхнул последние щепочки из мешка и снова встал на колени.
Жан-Клод окинул груду щепок небрежным взглядом.
— Ребячество, Серефина. Такого я мог бы ожидать от тебя пару столетий назад, но теперь… — Он обвел рукой призраков, всю обстановку. — Как тебе удалось подчинить Яноша? Когда-то ты его боялась.
— Изложи свое дело, Жан-Клод, пока я не потеряла терпение и не вызвала тебя сама.
Он улыбнулся и поклонился грациозно, по-актерски. Когда он выпрямился, улыбки не было. Лицо стало красивой маской.
— Ксавье на твоей территории, — сказал он.
— Ты действительно думаешь, что я учуяла бы присутствие твоей ручной некромантки и не ощутила бы Ксавье? Я знаю, что он здесь. Если он бросит мне вызов, я с ним разберусь. Говори свое дело или ты его уже изложил? Такой путь проделал, чтобы предупредить меня? Как это мило!
— Я понимаю, что ты теперь сильнее Ксавье, — сказал Жан-Клод, — но он убивает людей. Не просто нападение на дом пропавшего мальчика — много смертей. Он снова начал резать своих любимцев. И привлекает внимание к нам ко всем.
— Что ж, пусть Совет его убьет.
— Ты Мастер на этой территории, Серефина, твое дело поддерживать на ней порядок.
— Не тебе учить меня моему долгу. Мне сотни лет уже было, когда ты умер. Ты был подстилкой для любого вампира, который тебя хотел. Наш красавчик Жан-Клод.
Слово «красавчик» у нее прозвучало как что-то неприятное.
— Я знаю, кем я был, Серефина. Сейчас я — Мастер Города и следую законам Совета. Мы не должны позволять убивать людей на нашей территории. Это плохо для нашего дела.
— Да пусть себе Ксавье косит их сотнями — всегда останутся еще, — сказала она.
— Ничего себе подход, — не выдержала я.
Она повернулась ко мне, и я пожалела, что вообще что-то сказала. Ее сила ударила в меня, как огромное пульсирующее сердце.
— Как смеешь ты осуждать меня! — сказала Серефина, и я услышала шуршание шелка, когда она встала. Больше никто не двинулся, и я слышала, как шелестит подол платья по подушкам, по полу — ко мне. Мне не хотелось, чтобы она до меня дотронулась.
Глядя на контуры ее тела, я увидела, как она протянула руку в перчатке. И ахнула. По моей руке закапала кровь.
— Черт!
Порез был глубже, чем оставил Янош, и болел сильнее. Я уставилась ей в глаза — от злости я осмелела или поглупела. Глаза смотрели с ее лица — белые-белые, как две манящие луны. Они звали меня. Звали броситься в эти бледные объятия, ощутить прикосновение мягких губ, острую нежность зубов. Чтобы она обняла меня. Взяла на руки, как
Это меня остановило, и я застыла неподвижно у края подушек. Подол ее платья лежал у меня на ногах. Протяни я руку, я бы ее коснулась.
Сердце от страха колотилось в горле.
Она развела руки:
— Иди ко мне, детка, и я всегда буду с тобой. Я никогда тебя не оставлю.
Все, что есть хорошего, было в ее голосе. Тепло, еда, кров для всех обиженных, всех разочарованных жизнью. Я знала, что мне стоит только войти в ее объятия, и все плохое останется позади.
Я стояла, сжимая кулаки. Кожа болела — так мне хотелось, чтобы она меня коснулась, взяла в объятия, держала. Кровь текла из пореза на руке, и я потерла его, чтобы боль стала острее.
И замотала головой.
— Иди ко мне, дитя. Я вечно буду твоей матерью.
Я обрела голос. Ржавый, придушенный, но я могла говорить.
— Все умирают, гадина. И ты не бессмертна. Никто из вас не бессмертен.
Сила задрожала, как вода от брошенного в пруд камня, и я отступила на шаг, потом еще на шаг. Вся моя сила воли ушла на то, чтобы не повернуться, не броситься бежать, бежать, бежать от нее подальше.
И я не побежала. Я только отступила на два шага и огляделась. Все были заняты. Янош стоял рядом с Жан-Клодом. Они не тягались вампирской мощью, но угроза висела в воздухе. Кисса стояла сбоку, и лужа крови натекала на подушках возле ее ног. На ее лице было выражение, которого я не могла понять, — что-то вроде интереса, что будет дальше. Айви уже встала и глядела на меня, улыбаясь, — ей было приятно, что я чуть не рухнула в руки Серефины.
Мне это приятно не было. Никто даже близко от меня раньше такого не добивался, даже Жан-Клод не мог. Я более чем перепугалась, меня бросило в озноб. Я сломала ее хватку, но это было временно. Пусть ее разум не способен подчинить себе мой, но она может просто его смести в сторону. Если она меня захочет, то получит, и весьма неприятным образом. Без иллюзий и фокусов — простой грубой силой. В ее объятия я не упаду, но она может сокрушить мой рассудок. И запросто.
Эта мысль почти успокоила. Раз я ничего не могу сделать, чтобы этому помешать, то и волноваться на эту тему нечего. Беспокоиться надо о том, что в твоей власти, а остальное либо как-то само собой разрешится, либо убьет тебя. Как бы то ни было, а беспокоиться нечего.
— Ты права, некромантка, — сказала Серефина. — Все мы в этой комнате смертны. Вампиры могут жить долго, очень долго. От этого мы забываем, что мы смертны. Но бессмертие недоступно даже нам.
Она ни о чем не спрашивала, а я была согласна со всем сказанным и потому промолчала, просто глядя на нее.
— Янош мне сказал, что у тебя есть аура силы, некромантка. И сказал, что применил ее против тебя, как мог бы против другого вампира. Я это только что сделала, когда ранила твою руку. Никогда не видела человека, которого можно было бы ранить таким образом.