«КРОВАВЫЕ ИГРЫ»
Шрифт:
– Неужели? – с иронией спросил Сен-Жермен.
– Да,- подтвердила она- Я рассказала ему о тебе. Все-все. Он многому не поверил.
– Все? – Сен-Жермен встрепенулся. Она подавила смешок.
– Ну, не совсем. Но достаточно, чтобы он понял, что ты щедр, добр, благороден и не из тех, кого можно безнаказанно тронуть.
Сен-Жермен потянулся за подушкой и положил ее под себя.
– Благодарю. Интересно, зачем ему это? Ученому не пристало тратить время на пустопорожнюю болтовню. Возможно, он просто хотел о чем-нибудь с тобой сговориться. Как видный мужчина, а?
– В Риме не много армян,- обиженно заметила Тиштри. Ей был неприятен намек. Она прекрасно знала, как смотрят мужчины, когда им хочется чего-то такого. Ученый смотрел на нее вовсе не так. Его интересовала ее жизнь, а не тело.- Постарайся понять,
– Понимаю.- Он легонько чмокнул ее в лоб.
– Мне не стоило с ним говорить? – вдруг обеспокоилась Тиштри.
– Возможно,- сказал Сен-Жермен, помолчав.- Не имеет значения, Тиштри. Мастер всегда рад беседе с ценителем, ведь истинные ценители сейчас так редки. Тем не менее в будущем,- добавил он несколько строже,- не слишком-то откровенничай с незнакомцами, даже если они ученые и твои земляки.
Тиштри повернулась и прижалась к нему.
– Я лишь хотела похвастаться, как хорошо мне живется. И какой у меня замечательный господин.
Сен-Жермен обнял ее за плечи.
– Я польщен,- усмехнулся он.- И все же будь осмотрительна. Когда император – олух, а в закромах Рима не хватает зерна, многих привлекает возможность половить рыбку в мутной воде. Особенно чужеземцев, ведь у них нет обязательств перед этой страной и они даже рады подтолкнуть ее к краху. Мы тоже не римляне, и потому должны соблюдать особую осторожность, поскольку при первом удобном случае нас тут же возьмут в оборот. Тиштри, понурясь, молчала. Сен-Жермен поморщился, выбранив себя за суровость. В конце концов, дело сделано, и нет никакой надобности омрачать нотациями их последнюю ночь.____________________Ладно, Тиштри, не дуйся,- он ласково
потрепал ее по плечу.- Я просто устал и порой становлюсь занудой.
– Ты чего-то боишься? – спросила она.
– Нет. С чего ты взяла? – Он поцеловал ее в губы. Она не ответила, он усмехнулся и подсунул под нее руку.
– Нам что-то грозит? – Она напрягла ягодицы и снова расслабила, позволяя его руке продвинуться дальше.
– Нам всегда что-то грозит. Но к опасности со временем привыкаешь. Переменившись, ты это поймешь.
Следующий поцелуй был долгим и обещал перейти в нечто большее, однако от дальних загонов до них донеслись странные звуки. Сен-Жермен вскинул голову. Тявканье повторилось. – Что там?
– Что-то встревожило лис и волков.
Шум усилился, к лаю добавились кашляющие голоса леопардов.
Сен-Жермен встал и накинул халат.
– Надо выяснить, что там такое. Тиштри недовольно поморщилась.
– Это могут сделать и сторожа.
– Если бы заржали твои лошади, ты сказала бы то же? – Он наклонился, чтобы натянуть сапоги.
Крыть было нечем, Тиштри кивнула и улеглась на подушки, подтянув колени к груди. Так будет уютнее его поджидать, ведь ночь пока не кончается. И есть надежда еще что-нибудь от нее получить.
Сен-Жермен уже выходил из комнаты, кликая Аумтехотепа.
Тиштри медленно натянула на себя покрывало, хранившее тепло его тела. До рассвета есть еще время. Она подождет.
Письмо Цецилии Меды Клеменс, супруги Янусиана к своей сестре Этте Оливии Клеменс, супруге Силия.
«Посылаю тебе родственные приветы, сестра!
Признаюсь, меня несколько озадачило твое письмо от второго октября, пробывшее в пути около двух месяцев, как говорят в канцелярии, из-за плохой погоды. Они любят приврать. Военные донесения доставляются эстафетами, но весточки вроде твоей ждут оказии и пересылаются, будь ты хоть трижды супругой могущественного сенатора, с двенадцатым рапортом самого тупоумного из трибунов. Не удивляйся, таков у ж в Аугдунской Таллии 1
1 Лугдунская Галлия – часть Галлии с центром в Лугдуне (ныне Лион).
2 Лютеция (ныне Париж) – опорная база римлян в Лугдунской Галлии.
Вот почему, дорогая сестра, я и пришла в недоумение, узнав о твоем намерении нас навестить. Как можно стремиться покинуть Рим, пусть на каких-то полгода, если имеется хоть какой-нибудь шанс этого избежать? И, собственно, почему в зимнюю пору? Летом тут много лучше, а зимы, очень скучны.
Я говорила о тебе с мужем, хотя, признаюсь, сказать ему мне было особенно нечего, ведь мы с тобой не виделись целых четырнадцать лет. Уверена, ты уже не дитя с пятнами от варенья на лучшем из платьиц. Странно, что мне запомнилась эта мелочь и что ты сейчас мне вспоминаешься только такой. Мы славно провели те каникулы, близ Неаполя. Матушкин дядюшка баловал нас. Я помню его поместье на морском берегу. Райский уголок, милая, ты не находишь? (Или мне это кажется по прошествии времени и по сравнению с тем убожеством, которое меня сейчас окружает? Знаешь, любому дворцу Лютеции я предпочла бы хлев в Остии или квартирку в самом захудалом, кишащем крысами римском квартале'.) Тебе тогда было лет восемь, не больше. Жаль, что мы мало общались. Впрочем, у нас бы и не получилось, я ведь на двенадцать лет старше тебя. Мы росли розно… потом отец разорился, это был страшный удар! Счастье, что Силий сделал тебе предложение, иначе нельзя и помыслить, как у тебя сейчас сложилась бы жизнь.
Ты пишешь, что Юст плохо с тобой обращается, а ведь он так трогательно заботится о нашей матушке и даже поселил ее в одном их своих поместий, несмотря на позор, который наша семейка, пусть косвенно, на него навлекла. Наверное, молодой женщине не слишком приятно жить с пожилым человеком, но почтенный супруг твой, кажется, не возражает против того, чтобы ты имела любовников. Не отпирайся, я знаю, он мужу писал! Где ты еще встретишь такое понимание, дорогая? Я старше тебя и кое-что видела. И говорю тебе: остепенись. Научись сдерживать свою чувственность, наладь отношения с Силием. Ему не повезло с первыми двумя женами, а тут еще ты! Уймись, вспомни о своем воспитании. Я знаю, о чем говорю. У нас была одна нянька и одни и те же наставники – Исидор и Бион. Разве они обучали нас чему-то плохому? Нет, только хорошему, а заодно и греческому, ты помнишь? Боги, мне никогда в жизни не пригодился этот язык, но азы его я усвоила накрепко!
Ты не представляешь себе, до чего тут неуютно. Мы мерзнем все четыре месяца здешней зимы. У нас на кухне, разумеется, есть печь, но она не приспособлена для обогрева жилых помещений. Но я не собираюсь опускать потолки или вмуровывать в стены открытые очаги, как это делают аборигены. Одна мысль о костре, изрыгающем прямо в помещение дым и пламя, приводит меня в ужас. Это зачеркивает все достижения римской цивилизации – нет, нет и нет'.
Впрочем, на кое-какие уступки местным обычаям я все же пошла и заказываю зимние одеяния из более плотных тканей. Тут неплохо выделывают шерсть, но покрасить ровно не могут, и потому, когда у нас случаются гости, я настаиваю на соблюдении римских традиций. Я. на порог не пущу человека, одетого несообразно. Шерсть извольте оставить дома, мне импонируют только хлопок и полотно. А холодно на дворе или тепло – совершенно не важно. Время от времени Друз вскипает, но мы ведь патриции. Приходится ему об этом напоминать.