Кровь пьют руками
Шрифт:
— Абсолютно, — Лель говорил, не выходя из подсобки. — Куда вам ехать на ночь глядя? А мы посидим, как люди, коньячку тяпнем, душу отведем, я вас в гостевых люксах спать уложу… с утра и поедем. Договорились?
— А магистр? Он к банкету приедет?!
— Обещался подъехать… Алик, вы как? Остаетесь?
Последняя реплика Леля — касательно магистра — показалась мне несколько натужной. Темнишь, приятель! Ох, темнишь! Может, магистр-то вовсе не из вашего кубла?!
— Посмотрим. — Я сел за пианино, поднял крышку и взял ужасающий аккорд. — Коньячок — это славно, но сперва хотелось
— Разумеется, Олег Авраамович! Прошу…
Пока мы спускались вниз и шли какими-то внутренними переходами, Ерпалыч отстал и поманил меня пальцем.
Ну, и я тоже отстал.
— Не расслабляйтесь, Алик, — горячий шепот обжег мне ухо. — Прошу вас, не расслабляйтесь… попусту не дергайтесь, но и… здесь аура плохая. Всех подозревать хочется, а своих — вдвойне…
— Эй, где вы там? — крикнул Лель из-за поворота. — Смотрите, еще заблудитесь!
— Не заблудимся! — заорал я в ответ. — Люди, будьте бдительны!
И подмигнул Ерпалычу.
Это оказалась самая натуральная лаборатория. Мечта современного алхимика: баночки-скляночки, приборы-колбочки, микроскопы простые и электронные и куча всякой ерунды, названия которой я не знал.
Зато я прекрасно знал название того существа, что сидело за столом и чуть ли не носом ковырялось в пробирке с зеленой слизью.
— Эй, Архимуд Серакузский! — Я еле удержался, чтобы не сгрести Фимку в объятия. — Химичишь?
— Попрошу не отвлекать, — недовольно буркнул Фима-Фимка-Фимочка, даже не подняв головы. — Я провожу важный опыт.
Рядом с великим ученым брехал ноктюрны Шопена гнусный китайский магнитофончик — вот сколько знаю Крайца, столько он предпочитал работать под музыку, трепаться под музыку, в сортир ходить под музыку…
ВЗГЛЯД ИСПОДТИШКА…
Очки увлеченно сверкают над монументальным носом, пухлые губы бормочут невнятицу — подпевают в такт музыке? декламируют формулу какой-нибудь дезоксирибонуклеиновой кислоты? просто движутся? Черные кучеряшки волос всклокочены дыбом, даже не мечтая о благодати расчески, щеки сизые, несмотря на бритье утром и вечером, а толстая шея взмокла, блестит капельками пота — он всегда потеет, когда ворочает мозгами, зато ворочая чем-нибудь более тяжелым…
И еще: обманчивая косолапость движений сразу вызывает в памяти медведя в цирке или зоопарке, потому что медведь тоже с первого взгляда кажется добродушнейшим из животных.
Вот он какой, Фима-Фимка-Фимочка, Архимуд Серакузский…
— Ефим Гаврилыч! Снизойдите-с!.. Свет настенного бра отразился в ранней лысине Крайцмана, что, по-видимому, благотворно сказалось на его мозговой деятельности. Я и опомниться не успел, как пробирка была отставлена в сторону; стул опустел, а-сам я оказался сграбастан и мог лишь вскрикивать время от времени.
— Алька! Здорово! Николай Эдуардович, это вы их привели?! С меня бутылка! Алик, Ритка с вами?!
— Да погоди ты! — мне еле-еле удалось выбраться из этого могучего проявления чувств, и не без потерь. — Какой Ритка?! Тебя мама по всему городу ищет, все морги обегала…
— Уже не ищет! Я ей звонил, дня четыре
И я вновь — о ужас! — попал в оборот.
Лель выдвинулся вперед.
— Ефим Гаврилович, если вы не угомонитесь, то Олегу Авраамовичу вместо трудоустройства светит инвалидность! А вы, Олег Авраамович, сами можете убедиться: похож ли ваш друг на заключенного, истерзанного пытками?! Наденька, сделайте-ка нам кофе!
Из-за дальнего стола, ранее не замеченная мной, выбралась Наденька — женщина средних лет, о которых принято отзываться коротко: «без особых примет».
Серая мышка.
Пока готовился кофе — для чего здесь имелся специальный аппарат, мы с трудом размещались в тесной лаборатории. Кентаврам даже пришлось остаться в коридоре, где у открытой двери, на стуле, мрачно сидел доставивший нас сюда шофер, сейчас еще больше похожий на недоделанного зомби.
Откуда он взялся, я заметить не успел.
— Что ж ты раньше не позвонил?! — выговаривал я Фимке. — Мы волнуемся…
— Да-да, Ефим Гаврилович, — ехидно поддакивал Лель, расположившись на краешке стола, в опасной близости от вожделенной Фимкиной пробирки. — Расскажите, будьте добры! И как мы вас под залог выбивали, и как право на звонок… все, все рассказывайте! Мы ведь свои люди…
Фима-Фимка-Фимочка взял кофе из рук тишайшей Наденьки, с подозрением принюхался и стал излагать.
…После драки с архистратигами Крайцман очнулся в камере. Тошнило, и сильно кружилась голова, намекая на возможное сотрясение мозга, — видимо, не раз и не два обласкали дубинкой; кровоподтеки на теле отзывались болью на каждое движение, но в целом ему повезло.
Обошлось без членовредительства.
…Впрочем, как скоро выяснил Фимка, фарт вышел левым. Явившись часа через два, рыжеусый полковник без обиняков сообщил задержанному: проблем выше крыши, и не только по причине злостного сопротивления властям. Двое архистратигов на данный момент лежат в госпитале (один с черепно-мозговой травмой, второй с кровоизлиянием внутренних органов), и состояние их здоровья вызывает серьезные опасения.
Сообщив это, полковник удалился.
К вечеру, при повторном визите, выяснилось: тот архистратиг, что с кровоизлиянием, скончался.
Разрыв печени.
…И вот тут-то Фима-Фимка-Фимочка понял: влип.
Нет, он ни минуты не жалел о том, что ввязался в драку. Само сложилось, без раздумий и прикидок; а если складывается само, надо принимать как должное, вне соплей и рефлексии — так учила мама, когда превращалась из мамы в учителя, сурового и беспощадного. Но убить человека… наверное, ему еще повезло, что он сразу оказался в камере, а не на улице, к примеру.
В места заключения Первач-псам не было ходу.
Это знали все. Если убийца, вольный или невольный, был арестован сразу на месте преступления или успевал сдаться с повинной — освященные и заговоренные стены места заключения спасали его от неотвратимой встречи с Первач-псами. Спасали до суда. А после вынесения приговора убийца каялся, исповедовался, и его уводили отбывать — живым.