Кровь пьют руками
Шрифт:
На морде написано.
Кстати, открывающего слова Лель тоже не произносил — я бы услышал.
Миновав внутреннюю решетку, мы гуськом прошли в ту часть сада-парка, которая примыкала к «дуркину дому». Я шел сразу за Лелем, мурлыча под нос старую песенку, весьма любимую отцом (проклятие!.. надо учиться говорить — «покойным отцом», да язык сразу костенеет…):
— Ах, у психов жизнь -Так бы жил любой:Хочешь,Аккуратные скамеечки стояли вдоль аккуратных аллеек. Сразу представлялось: умственно неполноценные чинно сидят здесь летом и осенью, в первом случае нюхая цветочки, а во втором — грызя яблоки. Сорванные здесь же, с местных; «симиренок» и «розовых наливов», стерильно вымытые в маленьких фонтанчиках у обочин… Красота! Хоть самому пускай слюни и просись на постой. Впрочем, уже вроде как напросился… Было не очень холодно, и я шел в одном свитере, не удосужась забежать в гардероб за курткой. Ерпалыча силком заставили напялить его кожух, из уважения к возрасту обоих; а кентам было на погоду чихать слрисвистом. Вон, катят себе позади… остановились, пошептались — и рванули наискосок, через засыпанную снегом клумбу.
Я посмотрел на Леля: наш Вергилий отнесся к шалостям Фола с Папочкой с веселым пониманием.
У бетонной стелы с изображением городского герба (рог изобилия, копия Минькиного украшения, только более полезный в обиходе) прогуливались две старушки. Обе в одинаковых плащах-стеганках на искусственном меху, с капюшонами. Костистое личико первой все время подергивалось мелким тиком, подмигивало, словно у мучимой любопытством мумии; вторая, толстенная матрона, шествовала чинно — этаким ожившим памятником боевому слону.
— Здрасьте, — хором поздоровались старушки, едва мы приблизились.
— Здравствуйте, — вежливо поклонился Лель (я кивнул, а Ерпалыч — тот и вовсе промолчал, грубиян старый!) и бросил мне через плечо:
— Знаете, Олег Авраамович… вон та, что побольше — она уже лишних года два живет! Представляете?!
Хоть бы голос понизил, красавец!
— Это в каком смысле «лишнее живет»? — Беспричинное раздражение копилось во мне, ища выхода. — Пришить хотели, да все недосуг?!
Ослепительная улыбка была мне ответом.
— Чушь порете, извините! Нашу Матрену Егоровну врачи еще позапрошлой осенью похоронили. Живьем закопали. Сказали: дескать, с месяц протянет — и все. Костоправы… Матрена Егоровна, как здоровьице?
— Вашими молитвами, — вместо толстой Матрены серьезно отозвалась мумия, дернув щекой. — Вашими молитвами, Лелюшка…
Ага, выходит, у него это постоянная кличка… или не кличка?
Боевой слон Матрена только остановилась и низко, в пояс, поклонилась всем нам; потом повернулась к кентаврам и поклонилась им наособицу, кряхтя от усердия, — и вот уже старушки идут себе дальше.
— Простите, Лель, — подал голос Ерпалыч. — Это у вас все население или как?
— Что вы, Иероним Павлович!
— Непременно. — Ерпалыч воспрянул духом и даже зачем-то потрепал меня по плечу. — Непременно зайдем!
И мы пошли к дому, сопровождаемые бдительной Папочкой.
Фол поначалу отстал — тыкался по саду туда-сюда, вздымал снег бураном, словно пес, ищущий выхода; наконец он смирился и догнал нас у самого порога.
— Нету, — тихо уронил Фол, когда Лель первым вошел внутрь.
— Совсем? — поинтересовался Ерпалыч.
— Совсем. Даже не так: вроде есть, но заперто. И ключ в воду.
— Чего нету? — тоном оскорбленной невинности поинтересовался я. Развели секреты!
— Того свету, — старик хмыкнул в бороду. — Слыхали песенку, Алик: «Лучше нету того свету»? Вот его и нету…
Ерпалыч скосился на меня и уточнил, предупредив обиду:
— Дырок на Выворотку, Алик. Нету их здесь; ни одной. Заперты. Я Фолушку просил глянуть… на всякий случай.
В просторной прихожей никого не было. Если не считать рослой девушки с косой до пояса: спиной к нам, она возилась в красном углу, возжигая лампадку. Спички ломались в ее руках, треща бессмысленными искрами; девушка вздыхала и начинала по новой. Я без особого смысла приблизился, встал у девушки за спиной. Пушистый затылок даже не дрогнул — видимо, занятие поглощало здешнюю аборигенку целиком. Нуте-с, кому мы мольбы возносим?.. я взял с журнального столика справочник, заложенный в нескольких местах обрывками газеты, вчитался.
«XX. О целительстве лишенных ума. 1. Блаженному Андрею, Христа ради юродивому (936; 15 октября). Андрей принял на себя подвиг юродства по особому повелению Божию и сподобился дара прозрения. (Молит. 197, 228, 240)».
Так, это понятно… и счастье, что мне никогда не доводилось взывать к Блаженному Андрею… дальше… «в зубной боли… Священномученику Анти-пе; будучи брошен мучителями в раскаленного медного быка, молил о благодати дара лечить людей в неутешной боли зубовной…» — так, а я все больше святителю Ионе, митрополиту Московскому… будем теперь знать; дальше… ишь ты!
«I. Об избавлении от храпа. 1. Мученику Трифону (помню, помню — я ему об изгнании тараканов, регулярно…) За свою святую чистую жизнь Трифон помимо прочего получил благодать избавления от храпа. (Молит. 118)».
Гляди, и номер молитвы тот же, что и от тараканов… может, я именно поэтому не храплю ночью? Натали еще радовалась!..
Девушка обернулась ко мне:
— Здласьте, дядя!
Я судорожно кивнул (грубый Ерпалыч привет передавал!) и постарался не отвести взгляд от ее: лица. Не получилось — миг, и я тупо рассматривал красный угол, пялясь на зажженную наконец лампадку.