Кризис 19.11.2008

Русская жизнь журнал

Помню, накопишь пять банок из-под майонеза и пойдешь сдавать, по три копейки банка. А на пятнадцать копеек можно купить буханку хлеба или батон. В шестидесятые годы мы не стыдились сдавать стеклотару, часами простаивали в очереди — сейчас в это трудно поверить. Когда родился сын, стало еще тяжелей. Спасала свекровь: давала деньги, матпомощь на единственного внука, царствие ей небесное. Оставался единственный выход: сжав зубы, писать диссертацию, она одна давала надежду на лучшую долю. Все понимали, что научные труды по филологии никому не нужны и прочтут твой опус трое: руководитель и два оппонента. Сколько труда вложено в эту диссертацию, сколько времени убито!

Когда присвоили звание доцента, началась райская жизнь. Нагрузка у доцентов маленькая, а зарплата хорошая, жить бы да жить, но радовалась я недолго: началась перестройка. Поначалу не поняли, как выжить, а потом не только приспособились, но и, в некотором роде, процвели. Я говорю о тех, кто оказался востребованным: преподаватели иностранных языков, гиды, переводчики. Кто не был

востребован, тоже не сидел сложа руки. Сдавай квартиру, а сам съезжайся с сестрой, с другом, с бабушкой. Не с кем съезжаться, сдавай комнату, угол наконец. Ежедневно слышу стон: не на что жить. Действительно, как прожить на нищенскую зарплату или пенсию? Есть у меня человек десять знакомых, не старых, еще здоровых женщин, которые нуждаются. В начале прошлого лета ко мне обратились за помощью: в семье заболела бабушка, не встает, инсульт, нет ли у меня кого на примете. Требуется сиделка, пока сын с невесткой на работе. Надо накормить с ложечки, дать лекарства, сменить памперсы. Еда в холодильнике, сиделка может есть, сколько хочет. Пока бабушка спит, ложись отдыхай. За восьмичасовой рабочий день платят тысячу двести рублей, за месяц выходит около тридцати тысяч. Было лето, у всех отпуска. Я обзвонила всех десятерых женщин, остро нуждающихся, ничем летом не занятых. Хотя бы на месяц! Тридцать тысяч! Ни одна не захотела. Я бы на их месте не валяла дурака, соглашалась. Между прочим, сегодня зарплата доцента в Санкт-Петербурге — 12 000 рублей. Со всеми накрутками.

Пасынок библиотекаря

Фамильное благочестие

Людмила Сырникова

Есть в Питере у меня знакомая семья, к нашим взаимоотношениям применима лицемерная формула «дружим домами». В основном эта дружба сводится к телефонным вопросам: «А как мама? А как дочка?» И мама, и дочка неплохо, особенно мама — 90 лет, блокаду пережила. Живут в центре, на Таврической, в треснувшем доме. Свободную комнату сдают студентам из «капстран», как мама до сих пор выражается. Да что там, блокаду пережила. Один студент из капстраны, а точнее, из Канады, привез из дому, с каникул, большую банку кленового сиропа. Мама банку — хвать! — и на антресоли. Студент улыбался застенчиво — в Канаде, конечно, небо синее и сквозь берез дожди косые, так похоже на Россию, и климат такой же, как у нас, только все же не Россия.

Собственно, с мамы этой, бывшей советской работницы торговли, все и пошло. Полуграмотная, выбилась она в люди, в товароведы. В 1991 году, когда страна не располагала ничем, кроме стратегических запасов морской капусты, у мамы на антресолях скопилось зубной пасты «Чебурашка» на три года вперед. Неплохое выходное пособие — мама на пенсию собралась, говорила потом, что «выпихнули», а тут как раз и Гайдар цены отпустил. Такую страну развалили. Впрочем, мамино ворчанье слушали не очень-то — дочь ее была уже более чем грамотная, «Литературная газета», журнал «Смена», даже «Московские новости». Егор Яковлев стал руководить ЦТ — ура. Дзержинского вон! Ура. Работница НИИ, в разводе, сыну 20 лет. Обрыдла, обрыдла ей советская действительность, видите ли. Она свободная женщина, и в свои сорок находит себе нового супруга — интеллигентного библиотекаря с квартирой на Фонтанке, забитой книгами. Переселяется к нему со своей Таврической. Еще неизвестно, где интеллигентнее, правда? Правда. Через пару месяцев я получаю от дочери письмо, написанное аккуратным, как у первокурсницы, почерком: «Агитирую Женечку (так звали библиотекаря. — Л. С.) продать все книги и покупать автомобиль. Обращает все в шутку».

Впрочем, без автомобиля как-то обошлись, выжили в разваленной стране с отпущенными ценами. Книги как-то распихали по углам, выволокли полукресло-полукровать из чулана, проходную комнату сдали иностранцам. Bed&breakfast. Или как по-нашему — полупансион, что ли? Вот именно. Но bed&breakfast звучит красивее. «А чем вы их кормите?» — «Только завтраком, вот еще!» — «Это понятно, но чем?» — «Я жарю им сою. Это мой жест доброй воли. Весь мир перешел на сою». Культурная жизнь иностранцев также была обеспечена — билеты на приставные стулья в питерской филармонии ценою в 25 деноминированных рублей продавались по 50. На разницу покупался хлеб. И соя.

Дочь с Женечкой были уверены, что они не занимаются бизнесом, — всего лишь, как говорят в Одессе, немного шьют, а в большей степени все же делают добрые, богоугодные дела — помогают выжить в суровой российской действительности волею судеб попавшим сюда «мумбам-юмбам». Не совсем безвозмездно, конечно, но почти, почти.

Скромная маржа становилась неплохим средством расширения кругозора: сначала автобусные экскурсии в Европу, затем — путешествие на пароме Silja Line в самую что ни на есть Финляндию. «Мой сын называет Финляндию „Финка“. Фи, какой дурной тон!» Женечка-библиотекарь называл эти поездки «командировками»: «Для интеллигентного человека каждая поездка за рубеж, особенно в Европу, — командировка духа».

Сын от первого брака меж тем не только вырос, но и заматерел, закончил институт и устроился работать в иностранную компанию мерчандайзером. Обрел семью — женился на однокурснице и обрюхатил ее. Родился ребенок мужского пола. Молодая семья переехала на проспект

Ветеранов. «В жопу», — говорил мерчандайзер. Работа в центре. Мерчандайзер ходил на работу в черном дешевом костюме и при галстуке. «У меня офисный стиль одежды», — говорил он. Первое время он не мог позволить себе ездить в «Финку», а потом его повысили в должности, сделав старшим мерчандайзером. Он стал покупать журнал с названием из двух букв. Там было много мужской моды. Там мерчандайзер прочел, что носки у джентльмена должны быть цветными, потому что черные носки — это носки водителя джентльмена. И начались цветные носки — просто удержу нет. Без водителя, правда, но это мелочи жизни. Вместо водителей старший мерчандайзер менял сначала любовниц, а потом жен. Одна жена была привезена из московской командировки, но через полгода выяснилось, что она злой человек. И 90-летняя мама назвала ее прилюдно «шалавой», после чего брак был расторгнут. Другая работала в конкурирующей фирме, но не смогла удовлетворить мерчандайзера, как выяснилось, «во всех планах», и тоже была отставлена. Последняя и пока что действующая жена взялась из кино — не в смысле звездной внешности, а в смысле локализации — пятнадцатый ряд, место у прохода. Познакомился, как тинейджер, и женился, как тинейджер, — через неделю. Никто не осуждал его, не было в их семье этого ханжества и, как выражался мерчандайзер, «моралитэ» — добродетельная мать и добродетельная бабушка считали, что дитя еще не натешилось, кроме того, алименты платятся исправно, с детьми мерчандайзер видится, все чин по чину. Цветные носки только собака порвала — предыдущая жена завела щеночка, теперь вся квартира провоняла собачьим дерьмом, потому что он еще маленький, ну надо же, а еще говорят, что собак заводят добрые люди, а кошек злые.

Редко семья собиралась вместе, но все же собиралась, несмотря на то, что — мегаполис, как называл Петербург библиотекарь Женечка. Однажды собралась по неприятному поводу: у 90-летней мамы врачи стали подозревать раковую опухоль. Мама вызвала всех к себе прощаться и подолгу смотрела студенистыми голубыми глазами, почти бесцветными. Молчали, молчали, потом сил недостало молчать — разошлись. Через две недели выяснилось, что раковой опухолью прикидывалась вульгарнейшая язва двенадцатиперстной кишки. В 90-то лет! Даже досадно. «Все хорошо, что хорошо кончается», — сказал тогда мерчандайзер. А потом наступил Новый год. И я съездила в Питер. И зашла к ним первого или второго, точно теперь не помню, января. Меня накормили свежими еще салатами и свининой. Вся семья была в сборе, конечно же. 90-летняя мама говорила что-то, вспоминала молодость, впадала в детство. За окном клубилось белое вихревое облако, бросаясь на хрупкие итальянские фасады. «Давайте же пить чай», — предложил библиотекарь. И 90-летняя мама принялась втыкать вилку электрочайника в розетку. Тычет, но никак не может попасть: старческий тремор, пляска святого Витта, добрый знакомец Паркинсон толкают ее под руку. «Мамма!» — со сжатыми зубами вскипает дочь и, почему-то уверенная, что никто не видит, вырывает у старухи из рук вилку и втыкает с силой в штепсель. А потом, после чая, все фотографируются на фоне грязных тарелок. У меня и сейчас валяется в ящике стола эта фотография: сидит семейство вокруг стола, каждый положил руки на колени, смотрят в камеру, глаза красные (пленка Kodak, плохой фотоаппарат) и на шторах, за спинами — вырезанное из газетной бумаги, прикнопленное слово «ДОБРО». Чтобы всем видно было. Есть на этой фотографии еще один персонаж, без которого рассказ был бы неполным — Виктор Иваныч, муж 90-летней мамы, с которым она разошлась вскоре после рождения дочери, сразу после войны, потом никакой связи не было, а в последний год он объявился почему-то. Его на празднование Нового года пригласили, но уже после праздника мерчандайзер доступно ему объяснил, чтоб он «в наш дом не совался больше», потому что это «несовместимо с моральными принципами». Через год он умер, кажется.

Охота за блеском

Человек с бриллиантом

Елена Веселая

Недавно Дуня Смирнова меня спросила: «Почему люди так любят бриллианты? Почему им так нравится то, что блестит?» Черт его знает, почему. Можно, конечно, ответить в сугубо демократических традициях — мол, при недостатке внутреннего содержания люди тянутся к внешнему. Но неохота. Поэтому отвечу фразой из старого анекдота про смысл обрезания: «Во-первых, это красиво!» А кого интересует «во-вторых»?

Наши люди тянутся к блеску, как и все восточные народы. Какой-нибудь швед, финн или прочий варяг в страшном сне не сможет представить себе не только серьги с бриллиантами, надетые с утра в офис, но и бриллианты вообще. Минимализм, холодный блеск стали или серебра, гладкие поверхности, дизайн столового ножа — вот вам северные вкусы. Мы же тяготеем к изнеженным восточным вкусам — цвет, свет, дорого-богато. Именно поэтому взоры и надежды ювелирного мира устремлены к России.

«У вас такая культурная страна!» — восклицает очередной итальянский пожилой дяденька, всю свою жизнь положивший на изготовление затейливых колец в византийском стиле. Он думает, именно здесь его поймут — ведь в Оружейной палате полно похожих вещей. Отойди, дяденька. Не ходят наши покупатели в Оружейную палату, а византийский стиль видали только в костюмах к опере «Борис Годунов», куда их водили в школе в качестве обязательной культурной нагрузки.