Кристина
Шрифт:
Я сказала, что мне, пожалуй, не следует больше пить.
— Шампанское не повредит, — ответил Нэд, — его мы и закажем.
Я чувствовала, что на нас смотрят. Это было приятно и вместе с тем смущало. Все вокруг казалось каким-то неправдоподобным.
— Где жила Ванда? — вдруг спросила я так, словно Ванды уже не было в живых. Я чувствовала, что теперь могу спрашивать все, что захочу. Я была ужасно уверена в себе.
— Ванда? Где-то здесь поблизости.
— Ты приходил с нею сюда?
— Кажется, был один раз. А что?
— Просто мне хотелось знать.
Мы пили шампанское и танцевали, как мне казалось,
— У тебя не сохранилось ее фотографии?
Я с удовлетворением отметила небрежность тона, каким задала этот вопрос. Мне казалось, что наконец я достигла того предела светской искушенности, когда подобные вопросы задаются только небрежным тоном.
Нэд внимательно посмотрел на меня.
— Я не ношу с собой фотографий.
— Но она есть у тебя?
— Возможно, где-нибудь и сохранилась. Не знаю. У меня много всякого хлама.
На этом разговор закончился.
Но неделю спустя, не забыв об этом разговоре (он никогда ничего не забывал), Нэд показал мне любительский снимок двух девушек в ситцевых платьях с прищуренными от солнца глазами. Я смотрела на красивую стройную молодую женщину с высоким зачесом темных волос над прекрасным лбом.
— Значит, это и есть Ванда, — сказала я.
— А ну, покажи, — сказал Нэд и, взглянув на снимок, проследил направление моего взгляда. — Не на ту смотришь. Ванда — блондинка. — Это была девушка в очках, низенькая, склонная к полноте; меньше всего можно было ее представить в роли чьей-либо любовницы.
— Ах, эта! — воскликнула я, и мое сердце подпрыгнуло от радости.
Но, как я уже сказала, это было неделю спустя. А в тот вечер я тут же забыла о фотографии, которую так хотела посмотреть. Я испытывала приятное чувство блаженства и усталости, однако была готова танцевать хоть до утра.
Вдруг мне стало жаль Нэда, потому что у него было такое красное и расстроенное лицо.
— Пусть сыграют наш танец, — попросила я. Теперь меня не смущало, что все будут смотреть на нас; наоборот, мне этого хотелось. Жаль только, что в зале почему-то стало темно.
Но Нэд взял меня за руку и подозвал официанта. Неестественно громким и размеренным голосом он сказал, обращаясь ко мне:
— Думаю, что нам надо ехать, если мы не хотим до смерти напугать Эмили.
Мой голос тоже был громким. Он казался мне мелодичным, как серебряный колокольчик. Я сказала, что мне безразлично, напугаем мы Эмили или нет, мне надоело, что со мной обращаются, как с ребенком, надоело, что она постоянно ждет меня и ни на минуту не оставляет одну. Слова так и сыпались из меня, и мне казалось, что это нравится Нэду.
Однако танцевать мы почему-то не пошли, а очутились в машине, и меня немного беспокоило, что я не помнила, как все это произошло. Нэд, я заметила, был довольно молчалив и отвечал без особой охоты, когда я пыталась обратить его внимание на то, как романтически загадочны освещенные квадраты окон, как прелестны фонари дорожных рабочих, похожие на гроздья красной смородины на решетке сада; как красивы ярко освещенные надписи на поворотах: «Объезд только слева», а тротуары стремительно проносятся мимо, будто вертятся вокруг своей оси. Я болтала
— Останови машину! Мне плохо.
Таких остановок пришлось сделать не одну и не две. Я чувствовала себя адски плохо в кромешной и зыбкой темноте, и мне хотелось умереть. Нэд был где-то рядом и утешал меня, но голос его звучал раздраженно. Мой собственный лепет:
— Как стыдно, ах, как стыдно! — был печален, как панихида.
— Не будь дурой, Крис. Это со всеми случается. Сущая ерунда.
— Мы так никогда не доедем домой, никогда, — стонала я, а мой внутренний маленький критик был абсолютно трезв и с присущим ему хладнокровием наблюдал за всем со стороны.
— Мы не попадем домой, — твердила я, а Нэд совал мне в руки свой носовой платок, и я вытирала им мокрый от испарины лоб.
Наконец мы подъехали к моему дому. Нэд взял у меня ключ и отпер дверь черного хода.
— Ради бога, возьми себя в руки.
Я увидела Эмили, такую крохотную в своем розовом халатике. Она спешила мне навстречу по длинному и узкому, как воронка, коридору. Она упрекнула меня за позднее возвращение и сказала, что приготовила мне какао.
— Боюсь, Кристина съела что-то несвежее. Возможно, легкое отравление, — небрежным голосом сказал Нэд.
Встревоженная Эмили засыпала меня вопросами. Что это могло быть? Омары или крабы? Они так часто бывают несвежими.
— Должно быть, крабы, — храбро соврала я и, оттолкнув Эмили, направилась к лестнице, далекой и желанной, ведущей в небытие. Я поднялась по ступеням и уже достигла площадки верхнего этажа, как вдруг услышала голос Нэда:
— Я, пожалуй, пойду. Это пройдет, я уверен. Я позвоню завтра утром.
Хлопнула дверь.
Этот звук отозвался в моем сердце щемящей тоской, словно что-то разрушил, чему-то возвестил конец. У меня не было сил идти дальше, я села на холодные ступени и прислонилась головой к стене. Эмили окликнула меня. Сейчас она поднимется сюда и станет расспрашивать, что я съела. Надо держаться спокойно (ведь пройдет же наконец это ужасное головокружение), надо уверять ее, что во всем виноваты крабы. Вспыхнул свет. Румяное лицо склонившейся надо мной Эмили казалось необъятных размеров.
— Я пьяна, — пролепетала я, — Тетя Эмили, это ужасно, я пьяна.
Глава XIV
Она никогда не простила этого Нэду. Оглядываясь на прошлое и не испытывая при этом, как я, ни страха, ни головокружения, ибо ей казалось, что она смотрит вниз с совсем маленького пригорка, она, бывало, говорила мне:
— Ты была еще совсем ребенком. Он обязан был присмотреть за тобой. Он не имел права позволять тебе пить.
Мне кажется, она была несправедлива к Нэду. Мы выпили с ним всего лишь полбутылки шампанского, но после двух коктейлей этого оказалось слишком много для меня. Я не умела пить, и Нэд мог не знать этого. Эмили скорее следовало бы винить его за то, что он так трусливо убежал в тот вечер из нашего дома, но ей, конечно, это в голову не пришло. Я же считала, что он обязан был полностью взять на себя вину, хотя и не был ни в чем виноват.