Криптограф
Шрифт:
Вопрос возникает ниоткуда, как ветер на мосту, опрокидывает ее. Она огрызается, говорит первое, что приходит в голову:
— Вы так говорите, будто он умер.
— Любили?
— Я думала, все его любили.
— Тогда вы ошибались. И это не ответ. — Она смотрит на Анну, забавляясь, жалея, как прежде. — Вы хотите его? Можете его забрать, если хотите.
Она пожимает плечами, внезапно убитая.
— Я хочу его найти.
— Вы как все! Только и делаете, что спрашиваете, а сами никогда не отвечаете. Можете ответить?
— Я не… Я не пытаюсь… Никто не знает, что я здесь,
— Чепуха. А ваш напарник?
— Кто? У меня нет напарника, Аннели. Я вела это дело одна. Я не знаю, о чем вы…
— Не знаете? — переспрашивает Аннели и замолкает, уставившись на нее. — А. Понимаю. Вы и впрямь не знаете, да? — И смеется, лениво и удивленно, будто Анна вдруг удачно пошутила.
Зудящего комара относит по ветру. В дверях кухни стоит Суви. Ее дочь вздыхает и встает.
— Я не могу вам помочь, — говорит она. Затем: — Вы не можете не лезть, вы все, не можете, да? Вы, знаете ли, не единственный инспектор, который приходил к Джону. Может, вы не единственная, кто придет ко мне.
— Аннели, подождите…
— Я не могу вам помочь, — повторяет она и уходит. Ее мать провожает Анну в холодный темный дом. Повернувшись спиной, безразлично ожидая, когда та уйдет.
Теплая зима, одна из самых теплых за много десятилетий. То, что в иные годы было бы снегом, ныне выпадает дождем, и Лондон становится пародией на самого себя. Однотонный, серебристо-серый, как литография. Отовсюду течет, с деревьев на тротуары, с потолков в ведра, с укрепленных сводов подземки на рельсы, за сто шестьдесят лет старые протечки обратились в сталагмиты. Словно живешь в городе часов, думает Анна. Словно всякая улица, любой угол отсчитывают минуты.
Каждый день новости. Каждая сводка выворачивает предыдущую наизнанку. В Македонии двое студентов-политологов признаются, что создали вирус Перемены Даты. Их арестовали, конфисковали компьютеры, изучили молодежные анархические наклонности, но к тому времени таких уже толпа. Банкрот в Северной Дакоте, вдовец-брокер в Пекине, мать пятерых детей в Амстердаме, дети всё подтверждают. Это лишь начало, написал безработный Джеймс Селтсам сестре в Анкоридж. Мы многому научились на наших ошибках. Скоро будет рождество. Хо!Хо! Хо!
И все равно Джон повсюду. «Уолл-Стрит Джорнал Онлайн» публикует письма Джона Лоу — они каждую неделю приходят из Лондона, Парижа и с карибского острова Мастик, с расплывчатыми, непохожими снимками. Две книги, которые брал почитать Дж. К. Лоу, пропали из публичной библиотеки на Кей-стрит в Сингапуре («История фальсификаций»; «Экономная еда Делии Смит»). В Саппоро пьяный Лоу завалился в мужской бар в центре города, спел под караоке, заказал шампанского и ушел, не заплатив. Послания от Карла множатся на мобильном — Анна их не читает. Они настаивают, улещивают, их уже десяток.
Анна встречается с ним лишь в ноябре. Избегает его три недели — в офис приходит лишь однажды, — с каждым днем все меньше сомневаясь, что принесет их встреча.
Ничего нового. Она помнит дни после падения СофтГолд,
Мистер Каунт на совещании, говорит его секретарь, оглядев Анну, будто сочтя ее подозрительной личностью. Будто делая одолжение, позволяет ей подождать в пустом кабинете Карла.
Воздух пахнет убежавшим кофе и полуфабрикатами. Час она сидит одна в единственном кресле, смотрит на Лондон. Никаких подъемных кранов на горизонте, никаких новостроек — на них нет денег. Как будто мир оглушен, как будто город в кои-то веки ушел в отпуск.
Она ждет и вспоминает годы, что провела здесь. Бесконечные вереницы клиентов, бессовестных, разгневанных, испуганных. Карла, и Дженет, и мистера Германубиса, на скамейке в Лаймбернер-сквер. Лоренса, как он ее обучал. Двенадцать лет. Пожизненное заключение. Она думала, срок выйдет дольше. Она не думала, что он покажется таким долгим.
Шум в коридоре. Приглушенное бормотание мужских голосов, грубый Карлов смех. Из портфеля она вытаскивает компьютер и свое заявление об увольнении. Кладет их на пустой стол.
— Ты, наверное, свихнулась, — говорит сестра. Они встречаются в кабинете на втором этаже в Чайнатауне, столик слишком мал: Анне кажется, еды чересчур, Марте кажется, что маловато. Пельмени, бледные и гладкие, как яйца, бульон с морскими ушками. — Что ты себе думала?
— Забавно. Карл то же самое спросил.
— Я подозреваю, не так любезно.
— Это точно. Он сказал, что я, вероятно, выжила из своего микроскопического тормознутого гребаного ума, — говорит она, и Марта хохочет, и кашляет, и тянется за водой и стаканом.
— Хорошо, что я с ним не обедаю.
— Ты не обязана. И я тоже.
— Но он тут ни при чем.
— Ну, в общем да. Ни при чем, конечно.
— Так в чем дело тогда?
Официант задерживается у столика налить им вина, китайского белого рисового вина в маленькие китайские чашки. Анна дожидается, пока он уйдет. Можно подумать, ему интересно, думает она. В ресторане тихо, дела идут вяло, и персонал выстроился вдоль стен: работы мало, все нервничают. Когда она оглядывается, сестра ждет, подавшись к ней, глядя в упор поверх тарелки.
— Я думаю, ты себя винишь.
— В чем?
— В том, что случилось с Лоу, — говорит Марта и безмятежно наполняет свою чашку. Волна гнева окатывает Анну.
— Ерунду ты мелешь.
— Я ничего такого не имела в виду. Угомонись. Я просто думаю, что с ним случилось, с ним и с его семьей, — я думаю, ты же тогда была очень близко. Не сочти неблагодарностью.
— Ты слишком много думаешь.
— Ну, тогда расскажи мне. — Марта наполняет чашку, подносит к губам. Взгляд над чашкой выверенный, выжидающий. — Расскажи мне.