Крестная мать
Шрифт:
Анна Никитична, что называется, закусила удила, понеслась вскачь — не удержать.
— Помогала — да! — с вызовом повторила она. — Когда вы голову теряли, когда с ума сошли. — Вдруг перешла в резкое наступление. — Ты, Феликс Иванович, сам просил, Никитична, подержите эту телочку, скажите ей, чтоб не брыкалась. Ей же, дурочке, хорошо будет, как она этого не понимает.
Анна Никитична очень похоже повторила интонации голоса Феликса, он от удивления даже рот раскрыл. Вот что значит с театральной дамой дело иметь! Да такая при случае все наизнанку вывернет, с ног на голову все поставит, и убедит всех, что так и было.
Тогда и он решил выбросить козырную карту.
— А вы, Никитична, помните, что вы при этом сказали? — пошел и он в наступление.
— Ну что? Что я сказала? — Анна Никитична
— Вы сказали: я помогу вам, ребята, но только и сама с вами побалуюсь, тряхну стариной. Вы меня своими играми прямо раздраконили, до пупка достали. Было такое?
Анна Никитична, запрокинув наспех причесанную голову, весело рассмеялась.
— Ну было, что с того? Выпившая женщина чего не скажет! И мне подурачиться захотелось. А свое обещание перед вами я выполнила, господа хорошие. Вы меня за девочек благодарить должны. Таких красоток вам поставила!.. А я так понимаю, Феликс Иванович, что вы меня вроде как опозорить хотите, так? Мол, старая шлюха с молодыми голяком кувыркалась, так? Не выйдет, уважаемый. Вы вообще эту дурацкую идею выкиньте из головы, выкиньте! Вы меня в союзницы должны брать, в защитницы. Как хорошего адвоката. Если я девочкам скажу, то вы не только в этот самый Ванинской порт загремите, а еще дальше!
— Дальше только Америка, Анна Никитична, — примирительно и с усмешкой стал говорить Городецкий. — А туда не ссылают, туда сами бегут.
— В уголовном кодексе есть, кажется, статья за сводничество, — Дерикот разозлился и не собирался уступать под натиском хозяйки дома. От вчерашней милой и уступчивой женщины, гостеприимно распахнувшей перед ними двери, ничего не осталось, на мужиков, попавших в неприятную ситуацию, наступала сама наглость и ханжество.
— Какая там статья, Феликс Иванович, о чем вы говорите! — Она замахала на него обеими руками срезу. — Антон Михайлович попросил меня о вечере, девчонок-актрис пригласить, я и выполнила его просьбу. Думала, что вы порядочные люди… А если ты — нахал! — вдруг завизжала она, затопала ногами, — к девчонке под юбку полез, да еще силой взял, да еще девственницу! — Она вскинула в трагическом жесте руки, потрясла ими над головой, — да тебя за это знаешь что ждет?! Мария — одна из лучших наших актрис. Да тебе за нее… на куски разорвут, понял?! У нее, знаешь, сколько поклонников?
Дерикот не на шутку перепугался, втянул голову в плечи — ему этот скандал был совсем ни к чему.
— Ладно, хватит вам, — Городецкий болезненно поморщился, поднял на Анну Никитичну сумрачные, ввалившиеся глаза от бессонной ночи и выпитого. — Гуляли вместе, вместе надо и выпутываться. Анна Никитична, пойдите, пожалуйста, к Марии, поговорите с ней. Наверно, она уже проснулась. Или разбудите, утро, скоро по домам идти. Деньги будут. Скажите ей об этом. И Яне с Катей скажите. С вами мы о сумме, будем считать, уже договорились.
— Вот это мужской разговор, — одобрила сразу же повеселевшая хозяйка и, радостно, широко шагая, пошла наверх — будить Марийку.
В сквере возле управления железной дороги с самого утра жизнь била ключом: здесь торговали книгами и мороженым, пирожками с повидлом и лекарствами, напитками в длинных пластмассовых бутылях и бижутерией, желтыми бананами и красными яблоками…
То и дело по центральному проспекту города, в начале которого торчало высотное здание управления дороги, с натужным воем проносились переполненные троллейбусы и автобусы, разномастные машины катили одна за другой, посвистывал на недисциплинированных пешеходов постовой милиционер, понуждая их спускаться в подземный переход, беречь свою непутевую жизнь. Катил на сверкающей своей коляске инвалид в дорогой меховой шапке, изо рта у него рвался горячий, разогретый интенсивной работой рук пар. На перекрестке, выждав момент, двое мальчишек усердно и торопливо терли тряпками стекла синего «мерседеса», а водитель сердито сигналил им, отгонял от машины…
В сквере полно свежего мягкого снега, клены и тополя стояли голые, черные от недавних декабрьских дождей; снег поскрипывал под ногами снующих туда-сюда людей. Звук этот настойчиво
Марийка чувствовала себя глубоко униженной, раздавленной. Никогда еще с ней не поступали так грубо, бесцеремонно, преступно. И никогда так дружно, изворотливо и лицемерно не просили о снисхождении.
Она им всем отказала. Сначала Анне Никитичне — та пришла к ней в спальню, развязала веревку, стала уговаривать простить мужчин. Сказала, что они сами в шоке, страшно переживают, стыдятся даже показаться ей, Марийке, на глаза. Но они — настоящие мужчины, не жлобы какие-нибудь — предложили два миллиона рублей. Представляешь, детонька? Два миллиона!.. В счет моральной компенсации. Да тебе этих денег, знаешь, на сколько хватит! Оденешься-обуешься, на черный день отложишь… Посчитай-ка…
Марийка ничего не стала считать и слушать старую сводницу больше не захотела. Она поднялась, спросила, где ее одежда, велела принести. Анна Никитична где-то внизу нашла скомканное ее платье, привела с собою все еще непроспавшихся, зевающих и непричесанных Яну с Катей. Те наперебой стали убеждать ее, Марийку, что она сделает большую глупость, если заявит в милицию. Опозорит не только себя, но и выставит на посмешище весь театр. А об Антоне Михайловиче и Феликсе Ивановиче, этих милейших и добрейших спонсорах, отваливших ТЮЗу миллионы, и говорить нечего. Им-то каково будет? Городецкий — столько сделал для театра, его так любят в коллективе, так дорожат его вниманием и помощью, и вдруг… И от кого все пошло — от Марии Полозовой, одной из лучших молодых актрис! Считалось же, что она — сама скромность, целомудрие и строгость. У нее и героини такие же, точь-в-точь. А тут — ушат грязи на театр и на собственную репутацию. Что будут говорить. Оказывается, Мария-то Полозова… Вы только подумайте!.. Уму непостижимо! Она же — первая распутница в городе, участвует в ночных оргиях с богатыми и старыми мужчинами, разумеется, за деньги. А теперь, после очередного загула, придумала вдруг историю, что ее — ха-ха! — якобы лишили невинности, бросила тень на уважаемого в городе человека, Антона Михайловича Городецкого, который не только помогает ТЮЗу финансами — причем, бескорыстно, из патриотических побуждений, — но и пописывает при случае вполне профессиональные рецензии, чем поддерживает творческий дух актерского коллектива, всей труппы. Как она посмела это сделать? Поднять руку на такого человека?! Осталась ли у Полозовой хоть крупица совести? И как можно вообще верить в эту чудовищную ложь. Городецкий — насильник?! Как все это пережить коллективу театра? И может ли после всего этого сама Полозова оставаться в его коллективе? Ты подумай обо всем, Марийка!
Яна с Катей говорили все это горячо, страстно, перебивая друг друга. Они, наверное, были убеждены в том, что говорили. Им вторила Анна Никитична — голос ее звучал сейчас мягко, заботливо, совсем по-матерински.
— Ты послушай меня, детонька, — рассуждала она. — Девочки тебе правильно говорят: никто тебе не поверит. И в театре тебя не оставят. Уж я-то знаю, двадцать семь лет там отработала. Перевидала я многих — и главрежей, и директоров, и актеров — всех! Ты же войну нам всем объявишь, поняла? Всем! И кто тебя в таком случае будет защищать? Кому ты будешь нужна? Да и за что тебя защищать? Другое дело, ты бы шла вечером по улице, после спектакля, а на тебя напал бы маньяк-насильник, затащил в подъезд… ну, и все такое прочее. Тогда и разговору бы не было. А тут — компания, приличные и уважаемые люди, ты сама пришла, добровольно, причем, знала, что не в лото тебя зовут играть. Сама пришла, сама этого захотела! — прибавила голоса Анна Никитична. — Ну выпили, побаловались немного, ну, лишилась ты самого дорогого… хм!.. В наше время есть вещи поважней такой мелочи, моя хорошая. Да и пора, детонька, тебе уже не пятнадцать лет.