Крест
Шрифт:
Этот лёгкий оттенок акцента был очень привлекательным, будто ей приходилось вырезать правильное произношение.
— Что-нибудь принести — чай, кофе? Ах да, у меня есть Джеймсон и водка.
Она посмотрела на меня взглядом, который спрашивал: Это светское мероприятие?
— Садитесь, и посмотрим, что вы с собой сделали.
Она была тщательной. Промыла и очистила раны, издала те самые звуки хммм, уникальные для медицинской профессии, затем наложила шину на пальцы правой руки.
— Эти
Мои руки были перевязаны и обёрнуты лёгкой марлей, она отступила.
— Вы будете жить, но завтра сходите в больницу.
Я чувствовал себя очень расслабленным, не слишком чувствовал боль и мог оценить её запах — запах женщины и что-то ещё, что я не мог точно определить, но мне это нравилось.
Она посмотрела на свои часы — очень тонкий Rolex — и сказала:
— Пожалуй, я выпью тот напиток сейчас, водку с тоником. Завтра я не работаю, могу поспать подольше.
Я хотел лечь с ней. Вините таблетки Стюарта.
Она спросила, сильно ли мне больно, и аддикт во мне сказал: «Ври больше».
Я так и сделал.
Она достала из своей сумки таблетки, разложила их с той дозированной аккуратностью, как это делают врачи, будто боялись дать на одну больше, чем нужно.
— Они очень сильные. Не смешивайте с алкоголем.
Я старался не выхватить их. Я собирал себе хороший маленький запас обороны. Принёс ей выпить, спросил:
— Почему вы приехали? Я имею в виду, это… как бы это сказать… очень необычно.
Она вздохнула, и тут я узнал запах. Масло пачули, которые продавали хиппи. Не знаю почему, но это дало мне надежду. На что… я не знал, это было так давно, что я на что-то надеялся. Я просто принял это без анализа.
Она уставилась в свой стакан. Я знал, что там нет ответов. Иллюзия их — да, но ничего, что дало бы тебе правду.
Она сказала:
— Я из Неаполя. Мы выросли в бедности. Я вышла замуж за ирландского врача, это долгая история, его больше нет, и у нас была одна дочь, Консуэло, самая красивая девочка. Она умерла три года назад.
Она сделала приличный глоток водки и продолжила.
— Я попала в самый эксклюзивный клуб в мире — в семьи жертв. Никто не хочет в него вступать, но мы разделяем боль, которая никогда не уходит, и мы можем узнавать друг друга, даже без слов. Пережить своего ребёнка — это величайшая мука, которую мир может наслать. И когда я увидела вас, увидела выражение ваших глаз, я поняла, что вы тоже вступили.
Мне хотелось сказать: «Хрень собачья, продавайте свою терапию где-нибудь ещё». Даже таблетки не могли унять гнев, который я чувствовал.
Я сказал:
— Я очень ценю вашу помощь, но не делайте никаких предположений насчёт меня и потери.
Это прозвучало так же резко, как и задумывалось.
Она слабо улыбнулась и кивнула.
— Я понимаю гнев.
Мне хотелось трясти её, крикнуть: «Понимаешь? Да хуй ты понимаешь».
Она сказала тихим голосом:
— Это одна из пяти стадий горя.
Я был на ногах:
—
Она встала:
— Мне пора. Я хотела бы провести с вами время, мистер Джек Тейлор.
И коснулась пальцем моего лица. Это было больнее, чем плевок отца Коди.
Я запнулся:
— В смысле как свидание?
Она была у двери.
— Нет, в смысле как утешение.
— Мне не нужно утешение.
Спускаясь по лестнице, она бросила:
— Я говорила не о вас.
Я был неспокоен после её ухода, не знал, что думать. Я взял книгу, открыл наугад, прочитал:
…если однажды человек предаётся убийству, очень скоро он начинает думать, что и грабёж — пустяк, а от грабежа переходит к пьянству и нарушению субботы, а от этого — к неучтивости и прокрастинации…
Какого чёрта? Посмотрел на автора: Томас де Квинси.
Винни из книжного магазина Чарли Бирнса недавно оставил мне пачку книг. Многие из них выглядели старыми, и Винни сказал:
— Некоторые из этих томов, ровесники тебе самому.
Я отложил книгу и решил, что единственное из этого списка, что осталось для меня, — это прокрастинация. Но если учесть мой полный отказ разобраться с тем, кто стрелял в Коди, я полагаю, что это у меня тоже неплохо получилось. Я знал, что должен действительно быть там, посвящать всё своё внимание поиску стрелка, но я боялся. Что если это Кэти, жена Джефа? Я уничтожил её дочь и мужа, всю её жизнь.
Я принял одну из таблеток Джины и ждал, мой разум в мёртвом месте, и подумал: «Они ни хрена не стоят».
В любом случае решил прилечь и проспал восемнадцать часов. Если мне что-то и снилось, я не помню, но можете быть уверены, что это были не сны вприпрыжку. Они никогда такими не были.
Промокшие от пота простыни при пробуждении свидетельствовали об этом. Бизнес как обычно.
Пока я спал, тело Эоина Хитона выловили из канала. Его дни расследований о собаках закончились.
16
«Если ты носишь крест в кармане, никакое зло тебя не коснётся». Ирландский священник в проповеди. Один местный житель заметил: «Это не крест в его кармане нам нужно опасаться!»
Когда я очнулся, первым чувством было облегчение от того, что я не пил. Затем я посмотрел на часы и с тревогой понял, что пробыл в отключке почти восемнадцать часов, и… я был голоден.
Моя правая рука пульсировала, но не так сильно, как я ожидал. Как там тот парень в переулке? Я принял душ, сварил отличный кофе и оделся в белую рубашку, чистые джинсы и твидовый пиджак, купленный в благотворительном магазине. На рукавах были кожаные накладки, и будь у меня трубка, я мог бы сойти за персонажа из романа Джона Чивера или за профессора на мели. Пока брился, рискнул посмотреть на свои глаза в зеркало. Они не отражали убийцу, но они редко это делают. Кровожадные ублюдки, которых я встречал — а их я повидал больше чем достаточно, — у них были очень добрые глаза.