Крест
Шрифт:
– Анна, помочь? – Махотин не удержался, чтобы лишний раз не постоять рядом с ней.
– Нет, спасибо. А, впрочем, нарежьте хлеба, Борис.
Махотин с такой готовностью кинулся кромсать буханку, что Анна рассмеялась. Конечно, она видела, что он к ней неравнодушен. Конечно, от этого ее женское естество радовалось, но разум не молчал. Разум кричал, вопил, запрещал даже думать. А думы были крамольные, фантазии уводили в такие дебри, из которых она выбиралась долго и с мучительной болью. Ей нестерпимо захотелось подойти к нему ближе, просто под предлогом, что нужно взять что-то именно с этого стола, где он пилил хлеб. И она придумала, что
– Все ли готово, хозяйка? А, ты здесь? А я думаю, куда ты слинял Махотин? – Вишняков вопросительно посмотрел на Анну. «Так, уже что-то произошло. Ну и шут с ними! Я что, нанялся, папочку строгого изображать? На фига мне это? Сами разберутся!» – он с грохотом опустил на пол пакет с бутылками.
– Садитесь, сейчас картошку с мясом принесу и все, – Анна старалась говорить ровным голосом.
Разговор начался только после третьей рюмки водки. И сразу на повышенных тонах. Ругаться начал Вишняков, заявив, что он не для того ехал в тихую деревню, чтобы копаться в проблемах. Он ехал копаться в земле, снимать урожай и кормить разную скотинку. А тут бьют по голове, на могилах крутятся кресты, и приезжают всякие, чтобы раскрывать давние убийства, и совать нос в чужие тайны.
– Ты все сказал, Вишняков? – Махотин спокойно опрокинул в рот четвертую рюмку.
– Ты, Палыч, не кокетничай! Ежу понятно, что тебе и самому в радость копаться во всем этом. Кроме того, зная тебя, я не поверю, что размеренная сельская жизнь тебе не наскучила, – Борин говорил усмехаясь и косясь на насупленного Махотина.
– Ну, вроде того, – буркнул Вишняков.
– Леня, ты с чем приехал? По делу Галины Ветровой есть что?
– Не то, чтобы много, но есть. Я был в больнице у дочери. Девушка очень больна, ей нужна операция, я разговаривал с врачом. А теперь слушай. Ее мать была уверена, что скоро у нее эти деньги будут. Чуешь? У медсестры – и двадцать тысяч баксов. И как ты думаешь, она собиралась их доставать? А теперь вспомни записку, которую ты получил. Она сказала, что написала ее она. Так?
– Не написала, а прислала.
– Правильно. А может, и написала сама. Кстати, конвертик ты мне так и не показал!
– Искал я его сейчас, когда к нам заезжали. Помню, что в кармане лежал, но куда делся? Лизка увезла, что ли. Только зачем ей?
– Ладно. Пойдем дальше. Она хотела тебе что-то рассказать. О чем?
– Не знаю, сказала, что все объяснит при встрече.
– А встреча не состоялась. Кому-то не нужно было, чтобы вы встретились. Я думаю, она хотела тебе продать какую-то информацию. Или это мог быть шантаж.
Что такое она про тебя знает, за что ты можешь отвалить ей денежек?
– Ничего. У нас была с ней связь,
– Может быть, Галина думала иначе?
– Нет, только не она. Глупо после стольких лет! А денег на операцию дочери она могла и так попросить, я бы дал. И дам. Я думаю, дело в другом. Знаешь, за кем она ухаживала в восьмидесятых? Она была сиделкой матери Крестовского. Вера Александровна слегла, кстати, сразу же после пожара. Хотя, она человек к этому делу посторонний.
– А вот и нет! Приветствую всех! – Лукич, слышавший последние слова Махотина, решил вмешаться. Как он вошел, заметила только Анна, но, увидев его Предостерегающий жест, промолчала.
– О! Местная власть! Знакомьтесь – Семен Лукич, участковый. Леонид Борин – следователь городской прокуратуры.
– Что, уже и туда слава о наших делах докатилась? Махотин, ты сдал?
– Не пыли, Лукич! Тут, оказывается, все одной веревочкой повязано. Чего ты там Про эту Веру Александровну?
– Дайте человеку выпить и поесть, – Анна поставила перед Лукичом тарелку.
– Спасибо, Анна, я только из Кротовки от тестя.
– Вижу, уже принял, – Вишняков потянул носом.
– Да, уважил старика. Потом к Елене заехал, думал вы там. Вам пирожков нажарили, Алена твоя лепила! – он кивнул Махотину.
– Аленка?! Да она не знает, что тесто из муки делают!
– Теперь знает, не волнуйся. Елена ее научила. Но я не о пирожках. Интересно другое: вхожу, а они про какую-то Веру судачат. Оказалось, Веру Александровну помянули. Крестовскую.
– Мать Крестовского? А Елена ее откуда знает?
– Ну, мать или не мать, не известно. Так же и звали и пропавшую старшую дочь старого барина. Сестру Анфисы Челышевой. Правильно, Анфисы, на дочери которой, Любаве, ты, Борис, был женат. Получается, что она в город уехала после гибели первенца Анфисы и Мирона, а там и родила сына. А он стал твоим тестем.
– Кино! Ей – богу, сериал! – Вишняков запутался окончательно, – Кто-нибудь объяснит толком, что за мелодрама тут разыгрывается?
– Петя, ну все же так просто! – Анна хотела вмешаться.
– Давай на пальцах. Смотри схему, – Лукич достал из кармана уже изрядно потрепанный листок. Кротовка – тут Челышевы. У них сын Мирон и дочь Надежда.
Тут – Рождественка. Крестовские. У них две дочери – Вера и Анфиса. Мирон женится на Анфисе и уезжает к ней и Вере в Рождественку. Кстати, жили они в твоем, Борис, теперешнем доме!
– Вот это да!
– У Мирона и Анфисы родился сын Саша. Он утонул в четыре года. В Юзе.
Анфиса и Мирон уезжают к сестре Мирона Надежде в Кротовку. Вера исчезает в неизвестном направлении. Все пока ясно?
– Тогда Крестовский может быть сыном Веры.
– Да, вполне. То есть, родственником твоей первой жены Любавы.
– Тогда обе моих жены – потомки Крестовских?
– Да.
– Теперь дальше. Богаты были и Челышевы и Крестовские. После революции они, вроде как, отдали все в пользу новой власти. Но вот все ли? Я думаю, часть каменьев и золота была припрятана как раз в той могиле, в которой рылся тот, кто дал Мишке по башке. Об этом тайнике могли знать и Вера, и Мирон с Анфисой, и Надежда. Но все, кто знали их, говорят, что жили они крайне бедно.