Крест поэта

Сорокин Валентин

Я не был на трассе,

не рыл канал,

не управлял земснарядом.

На экскаваторе

я не стоял

С Иваном Ермоленко рядом.

Но сегодня,

когда взлетают ладони,

когда у всей страны торжество,

я говорю

от имени тех,

кто не был на Волго-Доне,

и все-таки

(я утверждаю!)

строил его!

Геолог,

искавший руду в Зауралье,

шагавший тайгою,

быть может, не знал,

что эта руда,

ставшая сталью,

скрепером

будет

строить

канал!

Московские верхолазы,

высотных домов строители,

перекрывая строки,

строя

за домом дом,

не были на Волго-Доне,

трассу его не видали,

но сила их примера

строила Волго-Дон!

Я ходил недавно

с друзьями

в Дом-музей Маяковского.

Маяковский!

Здесь жил,

здесь работал он!

Под стеклом,

на столе его,

рядом с набросками,

чуть надорвана

пачка папирос “Волго-Дон”.

О чем с папиросой

он думал долго,

мечтал о чем

в папиросном дыме?

На пачках синим -

Дон и Волга,

и красным -

линия между ними...

Я знаю:

на трассе,

у берега волжского,

свою мечту

одевая в бетон,

в первых рядах

стихи Маяковского

строители Волго-Дон!

У нас,

глядящих в завтрашний день

пристально,

зорко,

смело,

нету “больших”

или “малых” дел, -

есть общее наше дело!

И каждый,

кто Родиной нашей вызван

в дали грядущих времен,

каждый,

кто строит

в стране

коммунизм,

строил

Волго-Дон!

Задорные стихи. Но задор-то “фиктивный”, неискренний, чужой и страсти чужие, и радость чужая, с чужого “плеча”. А стихи написаны Евгением Евтушенко молодым, даже юным, они бы как раз должны были нести на себе отпечаток абсолютной искренности. Но трудно, особенно молодому, петь искренне, когда знаешь о миллионах людей, томящихся в лагерях, а Евтушенко знал, он сам не отрицает это в поздней вещи “Фу-ку”, да и в других свои вещах. Прекрасно знал. Знал он и о Сталине кое-что из того, что стало известно широкому читателю только сегодня. Знал — и раболепствовал:

Слушали и знали

оленеводы-эвенки:

это отец их — Сталин

счастье вручил им навеки!

Равнодушие к тем, от чьего имени, жизни, языка, истории и страданий говоришь, равнодушие и безучастность позволили автору опуса о Сталине, восхваляемом, “перевернуться вокруг оси” и выдать иное — “Наследникам Сталина”, где гробовой вождь мечтает до “неразумных” солдат, выносящих его саркофаг, “добраться”. Вчера Евтушенко, буквально, аллилуйничал, сегодня, “высунувшись”

в окно, как в деревне, бранится.

Сталина восхваляли многие: Симонов, Инбер, Рыбаков, Исаковский, Алигер, Катаев, Сурков, Безыменский, Маршак, Полевой, Щипачев, Эренбург, Твардовский, Пастернак обнародовал “посвящение” и не тайно переводил поэтов Грузии, — кормчий слышал. Пастернак ощущал, что кормчий слышит... Но — мучился Пастернак, замолчал после патетической симфонии вождю Исаковский, долго и тяжело “перебалевал” Твардовский. Даже дробящий колымские руды Борис Ручьев “перебалевал” сталинским временем до скончания дней. Шолохов унес любовь к Сталину с собою. А Евгений Евтушенко мигом сделался одним из самых чтимых поэтов у Леонида Ильича Брежнева, свежего вождя. В воспоминаниях Никиты Сергеевича Хрущева — “Женя хороший парень”... А Брежнев, до вставной челюсти, цитировал за дачным столом соратникам строки из Евтушенко. Пятизвездный малоземельский маршал и вождь наизусть запомнил две его строки:

Со мною вот что происходит:

Ко мне мой старый друг не ходит...

Две — и запомнил! Ведущие газеты при Брежневе щедро поставляли в народ стихи “хорошего парня”, но “хороший парень”, почуяв “жареное”, лихо, когда разрешили, обрушился на “пятизвездное застойное время”. Как всегда — с наигранной искренностью:

Трус неглупый,

вор неглупый

перестройку

под себя перестилают,

словно койку,

Трусы прежние

в герои суются,

словно трусы Советского Союза.

Все с компьютерами

жулики цифирные.

Перестроившийся вор -

квалифицированней.

И — далее, в том же крючковатом стиле!

А сам Евтушенко — герой? Ну я понимаю: нельзя было при Сталине ему, да и не только ему, храбриться. Но ведь сейчас-то быть смелым “задним числом” стыдно. Наверное, сейчас можно и поразмышлять, поплакать сердцем, погоревать над судьбой общей и своею, но откуда же эта личная “безвинность”, эта самоуверенность “пророка”, среди обманутых и обездоленных? Это и есть — чуждость.

В длиннющем стихотворении “Русские коалы” Евтушенко выговаривает русскому: “Мой современник-содременник, глаза спросонья лишь на треть ты протираешь, как мошенник, — боишься чище протереть. Нет, дело тут не в катаракте. Граждански слеп ты не один. Виной твой заспанный характер, мой дорогой согражданин. Почти нельзя прощупать пульса общественного на руке. Ты от “Авроры” не проснулся. Ты — в допетровском столбняке. Очухивался ты в кальсонах, когда пожар кровать глодал. Марксизм был для тебя как сонник: ты по нему не жил — гадал. Мартены, блюминги, кессоны — вот племя идолов твоих. Ты жил физически бессонно, а нравственно — трусливо дрых.