Крест поэта

Сорокин Валентин

Теперь Высоцкого сравнивают с Есениным, Галича — с Некрасовым, Бродского — с Пушкиным. Сравнивают каждый день — по графику...

Галича, Бродского, Высоцкого сделали “запрещенно-знаменитыми”, у нас и у вас купили билеты на “смотр” в заграницу. А не будь этого спектакля? Присудили посмертно Высоцкому Государственную премию СССР — интерес к нему тут же заколебался. Уже на могиле свежие цветы не только у Высоцкого... Высоцкий лежит недалеко от Есенина, почти рядом, но между ними какое “НО”, и это “НО” будет непременно расти. Высоцкий в том не виноват.

Если бы не было “запрещенности”, “подпольности”,

то не было бы и сегодняшнего “дыма” у нас, не было бы тарабарщины по различным “Голосам” и “Свободам”. Не было бы и недоумения у серьезных интеллигентов Запада: “Орут о русских писателях на каждом шагу, а читать у них нечего!”

Не надо Александра Галича путать и с Александром Солженицыным. Страдание страданию рознь. Галич, оказывается, еще в пионерском галстуке посещал литературные кружки, даже “при всех и вслух” отмечен самим Эдуардом Багрицким. Вот как! А мы-то, простаки, считали: Галич кайлил, голодал, кайлил, голодал, да и выплакал горе русскому народу:

Подстелила удача соломки,

Охранять обещала и впредь.

Только есть на земле Миссалонги,

Где достанется мне умереть.

Где, уже не пижон и не барин,

Ошалев от дорог и карет,

Я от тысячи истин, как Байрон,

Вдруг поверю, что истины нет!

Будет серый и скверный денечек,

Небо с морем сольются в одно,

И приятель мой, плуг и доносчик,

Подольет мне отраву в вино.

Упадет на колени тетрадка,

И глаза мне затянет слюда,

Я скажу: — У меня лихорадка,

Для чего я приехал сюда?!

И о том, что не в истине дело,

Я в последней пойму дурноте,

Я, мечтавший и нощно, и денно

О несносной своей правоте!

А приятель, всплакнув для порядка,

Перейдет на возвышенный слог

И запишет в дневник:

“Лихорадка”.

Он был прав, да простит его Бог.

Искренне как будто, стихи, а не веришь. Шибает псевдоромансом, будто — сыграно, с чужого “плеча”, чужое. Или автор играл все время кого-то, понравившегося ему искренностью, наследственной естественностью? Игра удалась.

А чего стоят “и глаза мне затянет слюда”, “где достанется умереть”, “будет серый и скверный денечек”, — взято “напрокат”, не свое, не кровное, смахивающее на резюме Бродского: “пчел, позабывших расположение ульев и улетавших к морю покрыться медом”. “Покрыться” — имеет тут более грубый “животный” смысл и назначение, нежели автор выбранному слову поручает. Опять обожженная пустыней желтая кость.

Трагедия Бродского, Галича — беда одинокого. Трагедия Есенина — кровь народа. Потому и не пришел великий язык великого народа к поэтам так называемой “третьей волны”. А язык — душа и разум народа, внутреннее око человека. Не фотография времени, а внутреннее — лунное тоскующее око.

Галич не замечает безнравственности беллетризации народной трагедии. Там, где у Шаламова — скорбь, заставляющая отказаться

от всех ухищрений литературности, у Галича — стихотворная беллетристика.

Галич — Галич. Начинается не скорбь, а пляска возле гроба, пляска скелета:

А там, в России, гае-то есть Ленинград,

А в Ленинграде том Обводный канал.

А там мамонька жила с лапонькой,

Назвали меня “лапонькой”.

Не считали меня лишнею,

Да и дали им обоим высшую!

Ой, Караганда ты, Караганда!

Ты угольком даешь на-гора года!

Дала двадцать лет, дала тридцать лет,

А что с чужим живу — так своего-то нет!

Далее — повествуется, как “взял” он ее нахрапом:

А он, сучок, из гулевых шоферов,

Он барыга, и калымщик, и жмот.

Он на торговской дает, будь здоров!
–

Где за руль, а гае какую прижмет!

Подвозил он меня -раз в Гастроном,

Даже слова не сказал, как полез,

Я бы в крик, да на стекле ветровом

Он картиночку приклеил, подлец!

А на картиночке площадь с садиком,

А перед ней камень с “Медным всадником”!

А тридцать лет назад я с мамой в том саду...

Ой, не хочу про то, а то я выть пойду!

Да и незвучное “с садиком” — ради с “Медным всадником”, могло быть поприличнее, поскольку юродства хватает и так, но даже и юродство — подделка под юродство. Неискренность, а вернее, лжеискренность подводит Галича, лишает ситуацию достоверности, не вызывает естественного участия с несчастной.

А несчастная — дочь генерала, расстрелянного, дочь матери, расстрелянной, разрешит ли, сама пройдя через каторгу, играть с собою нахалу? Если и разрешит — пусть автор найдет психологические доказательства, а здесь — хмырь: шофер — хмырь, автор — хмырь. Разумеется, Галич не хотел такого плоского результата от “Песни — баллады про генеральскую дочь”...

Помню, в “Огоньке” я увидел фотографию: три женщины, крестьянки, держат в руках трех поросят. Женщины — лица добрые, славянские, озабоченные работой и нуждою. Поросята — ухоженные, ликующие, боевые. Под фотографией подпись: “Три богатыря — Илья Муромец, Добрыня Никитич, Олеша Попович”. Ну, допустим, фотограф или журналист хотели хорошего, не намеревались оскорбить святыни, но мало ли они о чем думали, чего хотели, важен — расистский факт. И “факт” этот долго будет работать не в пользу журнала: расизм заметят...

* * *

И все-таки надо было их печатать. Надо было печатать Бродского, Галича, Высоцкого, Солженицына. Надо было печатать романы “Касьян Остудный” Акулова, “Кануны” Белова, “Мужики и бабы” Можаева, “Кончина” Тендрякова. Печатать полностью, не скребя по страницам, не выбрасывая. Я знаю, по работе в журналах, в издательствах, чего стоило — выдать на прилавок смелую книгу. И сколь многие соблазнились звучной имитацией правды — тоже знаю.

Ведь шел же в застойное время, да и тогда, при Сталине, Евгений Евтушенко парадом! Вот его “Строители Волго-Дона” (жури. “Смена”, 1952, № 13):