Крепость
Шрифт:
Старик же все еще ошарашено вопрошает:
– Следовательно, Вы хотите покинуть Крепость, господин ...?
Он придает слову «господин» угрожающий оттенок, и резким толчком спины совсем поднимается из кресла. Оба стоят друг против друга «вровень» – разделенные только крышкой письменного стола.
– Бум-бум-бум-бум! – долетает снаружи. И также внезапно раздается резкий, металлический, захлебывающийся лай зениток.
Я думаю: Теперь Старик должен, наконец, сказать все открытым текстом. И он начинает. Голос звучит так задушено, когда он мягко
– Впрочем, я не понимаю, – Старик переходит внезапно к своему глубокому, точно произнося-щему слова служебному тону. – Придерживаетесь ли Вы такого мнения, что здесь все уже на последнем издыхании? Должен ли я понимать Ваше желание покинуть Крепость с одной из наших лодок, как пораженчество? Хотите ли Вы выразить сомнение в стратегии защиты Крепости нашего Фюрера?
Я захвачен происходящим: Старик идет ва-банк!
Еле-еле могу удержаться на своем месте и закусываю нижнюю губу, чтобы не сказать что-либо. Я только страстно желаю видеть этого бычару спереди, фронтально, как Старик.
Теперь «бык» толчкообразно выдыхает. Все же он не сдастся!
Но Старик безжалостен:
– Мне непонятно, как кто-то может принять такую мысль, что Фюрер позволит нашим атлантическим базам попасть во вражеские руки. Говоря это, Вы плохо знаете нашего Фюрера! Крепости Атлантики – это бастионы, о которые противник должен сломать себе зубы и так и будет! Здесь противник получит свое Waterloo! Мы определяем – все еще! – где ему придется про-лить кровь! Инициатива в наших руках: Вы сами можете видеть, как эта преступная шайка попалась на нашу удочку...
Я едва успеваю передохнуть от удивления. Человек из СД стоит как статуя. Он неподвижен, напоминая кролика перед удавом.
А Старик ведет себя так, будто этими словами завершил трудное для него дело. Но, уже присаживаясь, он, тем не менее, касается правый рукой лба, показывая, что погружен в раз-мышления еще кое о чем. Отодвигает стул назад и пристально всматривается в вытянутые под столом ноги, словно кто-то там скрывается. А затем выпаливает:
– Кроме того, Вам необходим приказ на выезд за подписью генерала Рамке. У Вас он есть?
И так как «бык» ничего не говорит, Старик сам дает ответ:
– Приказа у Вас нет! Однако Вы должны были знать, что без приказа генерала Рамке ни одна крыса не может покинуть Крепость!
Слово «крыса» Старик произнес так резко, с раскатистым северогерманским «Р», что бы-чара вздрагивает.
– Вы должны понимать, господин ... что, кроме того, я обязан сообщить генералу об этом происшествии – но, я откажусь от этого...
Человек из SD поменялся в лице. Теперь он стал бледен как простыня. То, как он здесь стоит, он не мог бы больше никого напугать, вопреки своей форме: его отутюженные галифе, сшитый по мерке мундир, блестящие сапоги – все это внезапно являются лишь
Бог мой, ну и дела! Старик превосходит себя.
И тут, вдруг, с ним происходит превращение, какое может производить только опытный актер: Старик как-то сразу изображает любезность на лице. С обходительностью гостиничного швейцара, который должен отказать старому клиенту, поскольку гостиница полна, в получении номера, он мягко произносит:
– Мне очень больно это говорить: Но, к моему сожалению, нет! – И затем еще более вкрадчиво: – Вы должны попробовать в другом месте, если не можете решиться принять участие в обороне Крепости.
– Имеются Приказы о нашей эвакуации в случае угрозы, – выдыхает, наконец, бычара, напоминая упрямого ребенка.
– Да, но они уже несколько устарели, – эти слова Старик произносит, словно прикалываясь: – Вы, все же должны понять меня правильно... Вы прощаете нас, господин штурмфюрер?
«Бык» медленно принимает прежний напыщенный вид и пытается сделать это так, словно речь все время шла лишь о незначительном вопросе. К моему удивлению он внезапно орет «Хайль Гитлер!», причем левой рукой держит за козырек свою фуражку-мишень вертикально, а правую резко выбрасывает в воздух в приветствии гладиаторов.
– Хайль Гитлер! – скрипит Старик и не двигается.
Едва «бык» из SD выходит и в коридоре стихает звук его сапог, Старик выходит из своей роли и улыбается во все лицо:
– Да я скорее погружу на судно последнего засранца из пивнушки, чем эту свинью из службы безопасности! – Он с шумом выдыхает: – Не могу поверить! Как он осмелился сюда придти?! Наверное, это особенный подвид человека. Брюки для верховой езды с мокроступами от задницы! Ну, французы сдерут их с него!
Старик кривит рот – признак сильного удивления. Мы смотрим глаза в глаза.
– Преимущество! В первую очередь! – он смеется. – «Преимущество» он так сказал! Он и пре-имущество!... Это было незабываемо, нет?
– Я даже воспрял духом! – возвращаю ему и вкладываю такое восхищение в эти несколько слов, какое они только могут нести.
Старик довел до конца, то, о чем я всегда мог только желать: с таким наслаждением отказать этой свинье. Он медленно и последовательно растаптывал мерзавца, словно слизня давя сапогом. Довольно долго мы просто сидим – как ослабевшие после схватки борцы. Старик положил руки на стол: Кулаки сжаты. Наконец, он оживает. Делает глубокий вдох-выдох.
– Осмелился приползти к нам! – бросает затем самой пренебрежительной интонацией.
– Что за чушок!
Слова эти невольно слетают с моих губ от переполняющих меня чувств. Более того: У меня словно гора свалилась с плеч. Давненько Старик так не раскрывал свои карты. Все его странные речи, глупые политические изречения и лозунги, пустые разговоры, прикрытые политической шелухой – все отсутствует: будто стерто с доски мокрой тряпкой.
– Этот засранец был выше тебя по званию? – спрашиваю осторожно.