Крепче брони
Шрифт:
Когда политрук роты Григорий Новиков привел подкрепление, бойцы увидели страшную картину.
Поле боя, усеянное вражескими трупами, дымящимися и стоявшими без движения танками, говорило само за себя. Гитлеровцы дорого заплатили за смерть гвардейцев, которые дрались до последнего дыхания и погибли как настоящие герои. Бойцы, склонив головы, молча клялись сторицей отомстить врагу за павших товарищей.
В одном из окопов Новиков разыскал умирающего Кочеткова. Тот открыл глаза, узнал политрука, улыбнулся. Какое-то время молчал, собираясь
Новиков не перебивал. А когда Кочетков замолчал, терпеливо ждал, не скажет ли что еще. Кочетков опять открыл глаза.
— Просим всех нас считать коммунистами!..
Это были его последние слова.
…Через некоторое время во фронтовой газете под сообщением о посмертном награждении орденами шестнадцати кочетковцев были напечатаны стихи:
Вы умерли честно, как русские люди. Так спите спокойно под сенью знамен. Отечество наше вовек не забудет Шестнадцать великих солдатских имен.И не забыло. На высоте 180,9, что в пяти километрах северо-западнее станицы Сиротинской, стоит обелиск. На нем золотом начертано:
«Здесь стояли насмерть воины 40-й гвардейской Краснознаменной стрелковой дивизии (1942. VIII–XI).
Вечная слава гвардейцам-кочетковцам, павшим в боях за нашу Родину!»
Местные жители приносят к памятнику цветы. Каждый год в День Победы здесь собираются ветераны дивизии, чтобы почтить память своих товарищей.
Часто приезжал сюда из маленького городка Очер и Павел Александрович Бурдин, единственный из шестнадцати кочетковцев, оставшийся в живых. Его, тяжелораненого, подобрали тогда санитары.
Побывала здесь и мать Василия — Евдокия Николаевна Кочеткова. На открытии памятника-обелиска она сказала:
— Здесь сложил свою голову мой Вася. Он погиб, защищая Родину, погиб как герой… У меня есть еще сыновья, и я говорю им: будьте во всем достойными своего старшего брата.
Два дня
Из редакции я вышел, как только печатная машина выдала первые экземпляры очередного номера газеты. Теперь можно спокойно появиться перед начальством.
В политотделе пришлось задержаться.
Откровенно говоря, я ожидал разноса от комиссара Соколова. Дивизия несколько дней дерется с врагом, а я до сих пор с ним не встречался. Но, посмотрев газету, старший батальонный комиссар остался доволен. Даже сказал:
— Хорошо, что много о героизме… Линия правильная. Так делайте и дальше…
Я даже удивился такой оценке. На душе потеплело. Рассказывал, в каком положении оказался под Сиротинской. Потом пожаловался:
— Нет ни одного наборщика…
Вообще-то для несведущего человека это выглядело мелковато. Подумаешь — наборщик, когда на передовой люди гибнут целыми
— Если не будет наборщиков, газета больше не сможет выходить…
Исполняющий обязанности начальника политотдела некоторое время молчал.
— Одного пришлем. Сейчас же прикажу Сидорову откомандировать красноармейца…
…Глубокий овраг тянется от подножья и почти до гребня высоты. Крутые склоны его изрыты траншеями, щелями, окопами, норами, похожими на ласточкины гнезда.
Здесь расположился командный пункт 116-го гвардейского стрелкового полка. Начальства на месте не оказалось. Военком старший батальонный комиссар Романов находился где-то в батальонах. Выйдя из штабной землянки, я увидел старшего сержанта. Плечистый, невысокого роста, голубоглазый, он показался знакомым.
— Где мы с вами встречались, старший сержант?
— Так вы же, товарищ старший политрук, были у нас комиссаром на корпусных сборах бронебойщиков. Помните, у Павлова Посада копали окопы? Вы еще нам помогали…
Да, я вспомнил этого старшего сержанта, командира взвода бронебойщиков из 112-й бригады. Вспомнил, как он во время перерыва рассказывал бойцам о финской войне.
— А ваша фамилия?
— Буланов.
— Буланов, Буланов… Так ведь это о нем я только что читал в политотделе донесение. Вот уж поистине: на ловца и зверь бежит.
Мы сидим на краю окопа, вырытого на срезе крутого берега оврага.
Буланов не спеша снял каску. Так же спокойно вытер с лица пот. Достал из кармана брюк вышитый незатейливым узором кисет, свернул из газетной бумаги внушительную папиросу, достал спички.
— Наши, кировские, «Красная звезда». — И, прикурив, с наслаждением затянулся крепкой махоркой.
Отметив про себя, как дороги фронтовикам любые мелочи, напоминающие о доме, о родном крае, пусть это даже коробка спичек, я выжидающе наблюдаю за Булановым, за его неторопливыми и размеренными движениями, рассматриваю его крепко сложенную фигуру, льняные волосы на крепко посаженной голове и думаю: «Бывает же так. По-настоящему встречаемся с человеком впервые, а у тебя такое чувство, будто ты знаком с ним давно-давно».
Наблюдаю, потому что интересно понять человека, который испытал все, что можно испытать в бою, и удивляюсь его спокойным, размеренным движениям. А перед глазами почему-то стоит полноводная в паводке Вятка, по которой в прошлом году весной летел на глиссере. Мне нужно было побывать в Нагорском райкоме комсомола, а, кроме почтового глиссера, иной транспорт туда доставить не мог… Из-за поворота реки неожиданно показалось село Полом — родина Ивана Александровича Буланова. Одноэтажные деревянные домики, в центре — полуразрушенная церковь… Почему-то представилось, как этот степенный человек, тогда председатель колхоза, обходит свои владения. Выгоревшие на солнце и без того светлые волосы развеваются на ветру. Председатель думает, прикидывает…