Крайняя изба
Шрифт:
Или, на худой конец, другие, поплоше курсы окончить можно, ну, хотя бы на водителя трамвая или троллейбуса. Езди знай по улицам, весь город у тебя на виду и тебя все видят. Уж который парень приметит, влюбится, то найдет обязательно, не потеряет, завяжет знакомство — трамвайные и троллейбусные маршруты всем известны.
А в том, что ее приметят, выделят, выберут, Жанка нисколько не сомневалась. В клубе вон останешься после кино на танцы, так некоторые парни глаз с тебя не спускают. Взрослых девок стороной обходят, а на тебя зыркают. Посвежее, помоложе им подавай. На ровню себе уж и внимания не обращают, перезрелками кажутся. А какие они перезрелки? Все как будто на месте. Опытнее только стали, умнее, лапать
Жанка опять потягивается, улыбается каким-то тайным удовольствиям, оглаживает свое нагретое солнцем тело.
Вот и про нее говорят, что отцветет быстро, что она из скороспелой породы. В город надо быстрее, в город. Там и выбор, там и мест для знакомств побольше — парки, дворцы, кинотеатры. Там ведь никто не знает, что она дура набитая, восьмилетки осилить не может. В город скорее, в город. А то, чего доброго, прошляпишь, упустишь время свое. Нечего уж только о баловстве думать, пока еще парни засматриваются, пока еще кожа упругая да блестящая, пока все на ней дыбком держится. Пора уж, пора кой-кого прибрать к рукам. И в городе это сделать гораздо проще, в таком-то народе, в такой-то гуще. Какой парень посмирнее окажется, повлюбчивее, того и свести с ума.
И Жанка очень ясно представила, как она ходит по городу, красивая, рослая, нарядная, даром, что домработница там какая, а уж наряды-то себе обязательно справит, пить-есть не будет, а справит. Купит в первую очередь туфельки наимоднейшие, на толстых высоких каблуках. Платье она сошьет яркое, цветастое, чуть выше колен и с глубоким, где надо, вырезом — есть что приоткрывать, что показывать. Это пусть другие стесняются, у кого везде плоско, как доска, а ей нечего добро прятать. Платье ей обязательно скроят так, чтоб на каждой груди по цветку сидело, по волшебному, аленькому цветочку, которые столько счастья, столько радости обещают. Прическу она начнет в парикмахерской укладывать, волосы, слава богу, позволяют. Пышная, многоэтажная прическа сделает Жанку намного выше и стройнее. Уж какой-нибудь карапет не посмеет сунуться. Одни только дюжие парни станут насылаться в провожатые.
Потом она увидела свою свадьбу, свое сияние в воздушной, прозрачной фате, увидела веселые, хмельные лица гуляющих, восхищенные взгляды на нее, услышала гул богатого, шумного застолья, услышала поздравления, тосты, звон рюмок и звон посуды. Мужа, сидевшего рядом, она еще не совсем представляла, но то, что он будет высокий, сильный и курчавый — это уж непременно.
Потом Жанка тихонько засопела, заотдувалась в раскрытую книгу. И вот уже она катит в легковой машине пыльной проселочной дорогой, в гости, всей семьей, катит в Большие Ключики, куда уж перебрались родители. Муж за рулем, сама она рядом, дети — мальчишка и девочка — на заднем сиденье. Отец с матерью выскочили встречать дорогих гостей, в кои-то веки дочерь наехала, вокруг собрался народ, все ахают, восхищаются: вот и возьми ее, Жанку, какого себе пригожего муженька отхватила, ученого да с машиной, а какие у нее детки хорошие, да как разодеты все! Ну, Жанка, ну, Жанка! Кто бы подумать мог!
Коров Ленка не догнала. Когда она снова выскочила на дорогу, их уж и след простыл, только пыль оседала вдоль дороги.
Ленка прибежала в деревню, кинулась к стайке — корова и телок стояли загнанные, закрытые на перекладину, значит, старуха Кислицина встретила скотину, значит, опять разговоров не оберешься. Овцы тоже нашли себе место в тени двора, лежали, часто поводя боками. Ленка задала корове и телку свежей травы (отец целую копну привез для лошадей), чего им
В машине ехали двое — женщина и мужчина. Мужчина сидел за рулем, Ленка успела заметить, что он в желтой, с коротким рукавом, тенниске, что у него светлые, длинные волосы, что он вовсе еще не старый, не скучный, а наоборот, очень какой-то загадочный и непривычный. Женщину Ленка из-за мужчины не разглядела.
«Волга», как и следовало ожидать, свернула к избе старухи Кислициной. Приезжие, видно, еще в Больших Ключиках расспросили, как найти дом знахарки. Ленка бросилась через двор в огород и, боясь отчего-то показываться на глаза приезжим, прокралась, нагнувшись, вдоль частокола дощатой изгороди поближе к машине.
Первым из машины вылез мужчина. Он быстро обошел «Волгу» спереди, открыл дверцу, подал женщине руку, помог ей выбраться, хоть та вроде и не нуждалась ни в чьей помощи — выпорхнула, опираясь на руку, легко, весело, словно пташка малая. И едва она выпорхнула, едва очутилась на воле, так Ленка и обмерла за изгородью — до чего была хороша женщина! До чего было тонко, остро и большеглазо лицо ее! Казалось, что все оно состоит из одних только этих удивительных, темных глаз, вбиравших в себя весь мир вокруг — так ненасытно и радостно женщина оглядывалась, так просветленно, по-детски улыбалась.
Волосы у нее были гладко и туго зачесаны, стянуты в крепкий клубок на затылке, как у балерины. В ушах посверкивали большие серьги.
Боже мой, а какое на ней платье! Какое простенькое, дешевенькое, но красивое платье! Смотрел бы и смотрел. Оно помогало женщине: еще больше высвечивало ее красоту, глазастость, как бы тоже было глазастое, резко выделялись на светлой материи какие-то броские, угловатые узоры. Летнее платье… легкое, тонкое, удобное. Нисколько, наверно, не жарко в нем. Руки до самых плеч голые, ноги тоже высоко открыты, стройные, смуглые, длинные ноги — и впрямь, поди, балерина! Вон как легко ступает и ставит носки вразбежку. И босоножки на женщине — загляденье, на толстой подошве, на толстом каблуке, белые, сверкают на солнце, делают маленькую женщину стройной и воздушной.
Никогда, никогда Ленка не видела такой красивой женщины. По телевизору разве, но это все равно не так, как наяву. Там кино, а здесь взаправдашнее.
— Господи! — воскликнула женщина. — Хорошо-то! Так бы навсегда и осталась.. Век бы не уезжала отсюда! — Женщина сунулась в открытую дверцу машины, вынула из брошенной на сиденье сумочки большие, квадратные очки, надела их, увеличив и без того большие глаза. — Ах, какая даль… какие зеленые, мягкие холмы! А вон речка — будто из горы вытекает! Чистая, холодная, наверно?.. А? Что ты на это скажешь, Митя? — обратилась она, не оборачиваясь, к мужчине, стоявшему у нее за спиной и смотревшему почему-то не в даль, а в затылок женщине, в шею. — Что может быть лучше этого? Ответь мне, Митя…
— Здесь не всегда так бывает, — вздохнув, огляделся и мужчина. — Здесь и серо, и не видно ни зги бывает… и дождь нахлестывает по окнам и крышам, и ветер завывает в трубах…
— Не знаю, не знаю, — упорствовала женщина, — я бы сейчас все отдала за это…
Мужчина молча кивнул, стоял терпеливо, никуда не звал, не торопил женщину, словно для этого только они и приехали сюда, чтобы полюбоваться местностью.
Женщина наконец сняла очки, положила их обратно в сумочку на сиденье машины, бодро сказала: