Крайняя изба
Шрифт:
— Опять, опять?.. — предупредила та. — Смотри у меня, еще искупаю.
Но Ленка не приняла заигрывания, примиренческого тона Жанки. Она отползла подальше и, заложив руки под голову, легла на спину, осталась в одиночестве, сама по себе, хоть и с Жанкой рядом.
Ну ее, эту Жанку! Городит, городит, сама не знает что. Больно нужно слушать. Лучше в небо смотреть.
Ах, какое сегодня небо! Чистое-чистое, глубокое-глубокое! Наверно, если долго смотреть вверх, звезды увидишь. Они ведь никогда не исчезают с неба, их только днем не видно становится. Ленка прищуривает глаза, сводит ресницы, так что небо и сверху и снизу как бы зашторивается
— Вижу… ур-ра-а!.. Звездочку вижу! — тычет в бок Жанку Ленка. — Звездочка, Жан… смотри!
— Какая еще звездочка? Не мешай! — не отрывается та от чтения.
И звездочка исчезает, как бы испугавшись неверия Жанки, ее грубых и резких слов. Как потом ни старалась Ленка, как ни настраивала зрение, сжимая и разжимая ресницы,, чудесной искристой точечки больше не появлялось. В конце концов Ленка начала сама сомневаться: была ли вообще эта точечка, не приблазнилась ли?
Вот ведь какая эта Жанка. Всегда она так, всегда испортит настроение. Бывает, к примеру, хорошо, радостно на душе, ну, сделаешь, положим, что-нибудь трудное или надумаешь что-нибудь такое умное-умное, а Жанка — р-раз, брякнет свое что-нибудь — и все, и радости как не бывало, и умное-умное уж не кажется таким умным, передумывай все заново.
И ведь ничего особенного не скажет. Да и что она может сказать путного, если учится на тройки и двойки, если на второй год в любом классе готова остаться, если задачки все время списать просит. А как примется о жизни рассуждать, куда там, не подступись, тут она всех больше знает.
Хотя бы вот это: ничего, мол, худого нет, что женщина сначала одного, потом другого любит. Как это нет? Как это нет? Ведь это, если разобраться, предательство, измена, ведь это все равно что… Ленка подумала, подумала и не нашла, с чем сравнить. И потом — как же разлюбленный мужчина? Да как же он жить-то станет, разлюбленный-то? Да кто его, бедненького, пожалеет, приголубит? Кто ему есть-пить приготовит, бельишко состирнет?
Другая?
Но ведь это тоже предательство. Ведь он еще ту, первую женщину любит. Или разлюбил уже, раз его разлюбили? Или продолжает любить, но живет с другой? Ну, всяко же бывает у взрослых: разжениваются, уходят друг от друга. Кого здесь винить? Их или тех, к кому они уходят, кто принимает их? Ничего непонятно. Вот ведь какой кавардак, неразбериху наделает Жанка в голове.
Нет, лучше взять полегче пример. Взять папу и маму. Так ведь здесь даже представить невозможно, как они могут развестись, оставить один одного. Они ведь нисколько друг без друга не могут. Мама только по-настоящему и рада, когда папа где-то рядом, поблизости, когда она что-нибудь делает для него и для Ленки.
Для него и для Ленки? Вот тебе, пожалуйста, и еще любовь. Любовь родителей к детям и обратно. Но и здесь все по-разному бывает. Вон тетка Дарья все время кричит и кричит на Жанку, чем попадя иногда огреет, а ведь тоже любит. В голос порой обе заревут, так доведут себя, от любви опять же.
А вот совсем легкий и ясный пример. Влюбилась она, Ленка, нынче зимой в Витьку Корчажникова, так ведь это навсегда, навечно! Витька, хоть
Ленка победоносно взглянула на Жанку. Читает, уткнулась… выставила холки-то. Ишь как она ими наверчивать может: «Знаешь ведь, как некоторые ходят?» Знаю. И ничего хорошего, когда так ходят. Нужно ходить прямо, спокойно, голову держать высоко, гордо, тогда само собой все будет получаться. Вон как Эмма Михайловна ходит, учительница по русскому языку и литературе, которая в старших классах преподает. Пройдет по коридору в школе, волосок на голове не колыхнется, только каблучками — цок-цок, аж все мальчишки-дуреть перестают, жмутся к стенкам. И не то чтобы боятся Эммы Михайловны, просто засматриваются, влюбляются сразу. Как бы научиться, как бы стать похожей на Эмму Михайловну? Жанка права, есть надо в первую очередь побольше, тогда и ноги, и руки вытянутся, и все остальное появится.
Ленка развязывает узелок, быстро и терпеливо съедает все, что осталось от Жанкиной трапезы, даже крошки собрала и кинула в рот, а освободившимся белым платком повязала голову, чтоб не напекало.
А солнце все выше и выше, все жарче и суше воздух над поляной. Трава уже обветрилась от росы до самой земли. Коровы и телята лезут теперь в кустарник, в тень, только там еще сохранилась кое-какая прохлада. Но оводы скоро и там их допекут. Сейчас держи ухо востро, в любую минуту какая-нибудь из коровешек может сорваться, задрав хвост, и подрать в деревню, увлекая за собой все стадо. И ничем тогда его не остановишь. Старуха Кислицина опять изворчится: «Сызнова раньше времени скотину пригнали. Сызнова не упасли».
Душно, пора снова купаться. Жанка, не отрываясь от книги, заворачивает руку назад, пытается нашарить на спине пуговку туго натянутого лифчика.
Нашарила, расстегнула, с облегчением выдернула лифчик из-под себя — все дышать легче.
— Ты с ума сошла! — таращит на нее глаза Ленка. — Ты еще плавки сними.
Ни слова не сказав, по-прежнему уткнувшись в книгу, Жанка снимает и плавки.
Ленка испуганно оглядывается, будто сама разделась и кто-то подсмотреть может.
— Ох, и отчаянная ты, Жанка!
— Да кто тебя съест тут?
— Ну мало ли… — все еще оглядывается и прислушивается Ленка. Но вокруг все тихо, лишь коровы шумят в кустах, спасаясь от оводов, да в верховьях Ключевой стрекочет косилка отца. — Ну, как твоя Керри поживает? — успокаивается наконец она.
— О-о… хорошо поживает, — вновь загорается Жанка. — Керри знаменитостью заделалась, артисткой большой… Все мужики перед ней на колени встают, ручки целуют. А публика цветами забрасывает. Вот какой Керри стала! — Жанка уж не читает, а отрешенно смотрит перед собой, в даль какую-то, невидимую и манящую. — Я тоже к зиме в город подамся, — неожиданно сообщает она, — вот в августе получу паспорт и подамся. Чего я не видела здесь…
— Да ты что? — затаивает Ленка дыхание. — Ты в своем ли уме-то?
— В своем.
— Нет, ты ненормальная, Жанка… ей-богу, — убежденно уверяет Ленка. — В город она собралась. А кто за тебя учиться будет?
— Учись, если хочешь… А мне надоело среди вас, малолеток, болтаться.
— Кто ж тебя заставляет по два года в классах сидеть?
— Никто не заставляет, — спокойно признается Жанка, — вот я и умотаю от вас.
Ленка растерянно глядит на Жанку, изумленная ее необычной спокойной решимостью.