Край бокала
Шрифт:
— Но почему? Ведь он же был ее мужем...
— Выяснилось, что у Лотти не было никаких прав собственности. Почему — неизвестно. Возможно, папа таким образом хотел добиться, чтобы дочь уделяла ему внимание. Возможно, ему не хотелось, чтобы его зять автоматически приобрел эти права. Она тратила много денег, но не своих, а папиных. Именно он мог обеспечить капиталовложения для восстановления стеклоделия. У Лотти были деньги на игрушки, вроде перестройки Мирмаунта (леди Мод с этим никогда бы не согласилась) или коневодства. Она еще хотела создать какую-то ткацкую фабрику, но все это были с ее стороны только планы. Когда ее убили, ничего не осталось, кроме доброй памяти о ней. Для окружающих она стала чем-то вроде вспыхнувшей и быстро погасшей звезды. Бог знает, смогла бы она выполнить хотя бы
— А почему о ней мало знали?
— Вам это интересно? — удивился мой собеседник. — Она впервые приехала посмотреть замок после того, как отец купил его — больше десяти лет назад. Потом она приезжала сюда еще два-три раза на праздники, последний раз — в прошлом году. А через несколько недель вышла замуж за Коннора. То-то разговоров было во всем графстве! Она была здесь самой популярной невестой.
— А почему она вышла за Коннора?
— Ну разве не могла она влюбиться в него?
— В Коннора самого по себе — наверное. Но в Коннора в Мирмаунте, обремененного заводом и фермой?.. Не знаю.
— Не следует недооценивать Коннора, он парень что надо. Но вы имели в виду, что при всем том он ирландский провинциал, а девушка вроде Лотти...
— А вы знали девушек вроде Лотти?
Теперь он откровенно рассмеялся:
— Хотите сказать, что я тоже ирландский провинциал? Не совсем. Мне случалось бывать и работать на континенте. Да, мне редко встречались девушки вроде Лотти Прегер. Не то что богатые или красивые, но такие образованные, как она, знающие, кажется, все.
— И вам это понравилось — блондинки, новые впечатления.
— Да. Я обрел внутреннюю свободу, раскрепостился. В Ирландии мало что изменилось: уклад жизни, сознание людей. Все застыло и обрело форму. И время, кажется, движется медленнее. Поэтому, наверное, Прегеру нравится здесь.
— А зачем вы сюда вернулись?
— Меня вовлекли во все эти планы на будущее — возрождение завода и все такое. Я работал тогда конструктором на заводе Эйде в Дании. Тут явился Коннор Шеридан и нарисовал радужную картину. Все это было чертовски заманчиво. Они хотели продолжать в старых традициях Томаса Шеридана, но вместе с тем попробовать и современный дизайн. Они собирались создавать новые рынки. Мне обещали предоставить все возможности воплощать свои идеи, и Коннор тогда поощрял это стремление. Ему хотелось снова прославить имя Шериданов. Я должен был стать у них главным инженером.
— Как он вас нашел?
— Моя мать и сейчас живет в дюжине миль отсюда, а мои пять братьев и две сестры разбросаны по всей стране. Мой отец был батраком на ферме. Имел два акра земли, корову и несколько кур, чтобы мы могли прокормиться. Он был достойным человеком, но я не хотел бы всю жизнь заниматься тем же, что и он. И я стал изучать стеклоделие у Шериданов, а потом на Ватерфордском заводе, когда они заработали во всю мощь. Я отделился от семьи и обрел свое ремесло, но мне надоело делать одно и то же по чужим образцам. Я накопил деньжонок и отправился в Венецию. Там я, конечно, научился тому, чему никогда не мог бы научиться в Ватерфорде. Я хотел бы работать как они, но я не итальянец, и мои прадеды не были стеклодувами в Мурано, так что шансов у меня не было. Я уехал в Швецию и стал работать на одном из тамошних заводов, а оттуда мне предложили перевестись на тот датский завод. Там, в Скандинавии, я тоже многому научился. Я наслаждался жизнью и думал, что никогда не вернусь сюда. И тут появился Коннор со своим предложением. Он многое знал обо мне и видел некоторые из моих выставочных работ. Этого вполне было достаточно, чтобы начать со мной новую страницу возрождения стеклоделия Шериданов. Я, конечно, принял его предложение, получил полную свободу и мог нанимать мастеров, в том числе людей с континента. А поскольку сам я здесь родился, то здешние мастера охотнее выполняли мои указания, чем указания шведа, говорящего по-английски. Членство в совете директоров, дивиденды... ради этого стоило вернуться в Ирландию. А потом этот ужин в Копенгагене с Коннором и Лотти. Была ранняя холодная весна, а когда прошел снег, небо прояснилось, и на нем вспыхнули огромные звезды. Мы втроем, словно дети, стояли под
— И вы влюбились в нее, — заметила я.
Он пристально посмотрел на меня.
— Это ведь ясно, не так ли? И конечно, это случилось той ночью. Наверное, ясно и то, что я не так много видел красивых девушек, как хотел показать. Может быть, тогда я и узнал, что такое красота. — Он поднял свой бокал и осушил его, словно салютуя в честь той ночи.
Минут десять Брендан молчал, словно забыв о моем существовании, но я не чувствовала себя задетой. Он поделился со мной сокровенным, после чего я уже не могла быть ему чужой. Поставив свой бокал, я потянулась за моим плащом, сказав:
— Наверное, мне пора возвращаться.
Он поглядел на меня изумленно, будто только что заметил, и спросил:
— Уже пора? Почему?
— По-моему, меня ждут.
— Они не имеют права чего-то ждать. Они же обходились без вас до сих пор.
— А в Лондоне вы говорили, что здесь меня ждут и что я кому-то нужна.
— Я так и сказал? Или вы сами хотели это услышать? В любом случае вы не нужны им прямо сейчас. Останьтесь, и давайте поедим чего-нибудь. Я бы пригласил вас на парадный ужин, но в Клонкате для этого мало возможностей, а далеко сейчас ехать не стоит. Вы останетесь?
Я кивнула. Мной овладело чувство усталости и расслабленности.
— Они знают, что я у вас.
— Наверно, Энни догадалась. Я не называл своего имени, но она и не спрашивала.
— Что здесь значит имя Брендан Кэролл? Когда я называла его Коннору, леди Мод, даже Отто Прегеру, они все будто замирали на мгновение. Что вы им такое сделали?
— Ничего особенного, — пожал он плечами. — Они должны были знать, что я останусь здесь после того, как выяснилось, что денег на перестройку завода Шериданов не будет. Я в течение года готовил квалифицированных мастеров, чтобы они могли применить свои знания. Но Шериданы не могут теперь позволить себе наладить производство современного стекла — у них нет средств. Они могут только, как прежде, тащиться в хвосте у Ватерфордов. Но для этого я им не нужен, а я не могу позволить себе оставаться здесь и ничего не делать.
— А почему бы Прегеру не поддержать стеклоделие Шериданов? Ведь он сам начинал с оптики и хотел вложить в него деньги через Лотти.
— Кто его знает... Может быть, это дело интересовало его только в связи с Лотти. Это его дело и Коннора, а не мое. Давайте займемся едой.
Он встал и пошел на кухню. Я последовала за ним.
— Так вы не останетесь здесь? Вы вернулись сюда напрасно? — спросила я.
— Да нет. Когда был в Лондоне, я думал, что возвращаюсь не напрасно, что смогу оказать последнюю услугу семье Шеридан, если уговорю Бланш Шеридан вернуться к матери. Бланш не оказалось в живых, оставались вы... Я не знал, как мне заинтересовать вас, чтобы вам захотелось приехать сюда, к разбитому стеклу и сломленной старой леди. Вот я и взял каллоденскую чашу. Я чувствую теперь ответственность за вас... Слушайте, мы когда-нибудь кончим болтать и займемся ужином? — Он открыл холодильник. — Здесь имеются яйца...
— Только не яйца!
— Ну тогда сосиски, ирландская свинина, креветки из Дублинского залива, палтус, только что пойманный на здешнем побережье. Есть еще вишни из долины Роны, картошка, немного камамбера...
— Вы неплохо живете, — улыбнулась я. — Есть у вас белое вино?
— Конечно.
— Тогда приготовим палтус в вине. И креветки сгодятся.
— Вы еще и готовить умеете?
— Да.
— Этого не скажешь, глядя на вас... — Он, сам того не зная, повторил слова Энни. — Я с удовольствием уступлю вам кухню, хотя сделал бы это не для всякой женщины. Среди прочего я за границей усвоил, что лучшие повара — обычно мужчины. Один итальянский стеклодув научил меня готовить. Но здесь я никому не стал бы об этом рассказывать, иначе слушатель усомнился бы, можно ли меня считать мужчиной.