Красота

Пайпер Кэти

Джонатан в свое время стал для меня эмоциональным дефибриллятором. Он вдохнул жизнь в мое сердце, в то время как я была уверена, что оно уже умерло. Он давал мне чувство защищенности, когда мне это было жизненно необходимо. Он умел видеть сквозь шрамы и показал мне, что я заслуживаю любви, как любая другая девушка. Он считал меня красивой, позволял снова чувствовать себя сексуальной, желанной. В тот момент, чтобы вернуться к полноценной жизни, мне было нужно именно это. Но теперь я уже не была только жертвой. Я стала сильнее, самодостаточнее, у меня появились цели, которых я обязательно достигну. И хотя Джонатан был рад за меня, это означало, что нам больше не быть вместе.

— Береги себя. — Мы поцеловались в последний раз. Между нами все кончено.

Когда я рассказала о разрыве

родителям, по их озабоченным, встревоженным взглядам поняла — они думают, что я сломаюсь. Но этого не произошло. Осознание того, что у меня, при всех моих увечьях, был парень и решение остаться одной я приняла самостоятельно, помогло мне выстоять. Я могла остаться с Джонатаном и постараться залатать возникшие в отношениях трещины. Но я должна была идти своим путем до конца. Однако я всегда буду благодарна Джонатану за все, что он для меня сделал.

Конечно, я чувствовала себя одинокой — мне не хватало нежности, ласки. Впрочем, дни мои были заняты до предела. У меня просто не было времени хандрить: я разрывалась между консультациями у врачей, подгонкой брекетов, которые наконец поставила, чтобы выровнять зубы, и посещением больниц в благотворительных целях. Мистер Джавад постоянно был на связи. Кроме того, от воспоминаний о разрыве с Джонатаном меня отвлекали всякие приятные хлопоты, например, день со стилистом в «Топшопе», который мы провели вместе с сестрой. Под руководством профессионала мы один за другим примеряли сотни нарядов. Сьюзи так сияла от удовольствия, и я вдруг поняла: она рада, что я снова стала для нее старшей сестрой. Страсть к модной одежде играла огромную роль в моей прежней жизни. И когда она вернулась ко мне, я почувствовала себя уверенней, свободней.

Однажды Мэгз повела меня на церемонию вручения наград в сфере телевидения и радиовещания в лондонском отеле «Дорчестер». Я сумела заставить себя расслабиться и получать удовольствие от происходящего, хотя была там единственным человеком со шрамами от ожогов. Конечно, как было бы в моей прежней жизни, я не впадала в эйфорию от общения с такими людьми, как Лоренс Ллевеллин-Боуэн, Имонн Холмз, Рут Лэнгсфорд и Крис Эванс. Однако мне было приятно находиться среди людей, благожелательно относящихся ко мне, приятно, что меня принимают в обществе, которое, как я считала, могло отвергнуть меня. Мне даже довелось представлять Международный фонд защиты жертв нападений с применением кислоты на церемонии вручения наград азиатской музыки. А еще я побывала на Даунинг-стрит в рамках Международной недели защиты прав женщин. И каждый раз мне приходилось щипать себя, чтобы поверить: это все происходит на самом деле. Я находилась в одной комнате с премьер-министром Гордоном Брауном! Я, Кэти Пайпер!

Наблюдая, как я в изысканном черном платье от «Карен Миллен» разговариваю с мистером Джавадом и Энни Леннокс, вероятно, можно было решить, что я полностью оправилась от пережитого. Увы, это не так. И хотя водила машину и везде ездила самостоятельно, я никогда — никогда — не ходила по улицам Лондона одна. Я имела смелость рассказать всему миру о своих страхах, но теперь, благодаря тому навязчивому психу, осознала, насколько беззащитной сделал меня этот жест. Даже находясь в салоне автомобиля, я могла запаниковать, если видела мужчину в капюшоне, шедшего в мою сторону. При любом проявлении насилия и жестокости — в реальной ли жизни, или на экране — я не могла сдержать слез. Как-то, остановившись на красный свет, я стала свидетелем драки велосипедиста и водителя авто — и разрыдалась. Я боялась любых электроприборов и не раз вызывала раздражение близких, тайком выбрасывая старые фены и вентиляторы. Меня пугали люди, подходившие ко мне на улице, как та девушка, которая внезапно закричала у меня за спиной «Кэти!» и схватила меня за руку. Она просто хотела сказать, что видела наш фильм, а я чуть не потеряла сознание от страха. Что до нескромных взглядов прохожих, то я к ним привыкла: хотя они по-прежнему смущали меня, я больше не испытывала стыда. Иногда я не обращала на них внимания, а иной раз демонстративно таращилась в ответ.

— Что у вас с лицом? — спросила меня как-то женщина у газетного киоска. И вместо того чтобы объяснить ей, я изобразила удивление.

— Что

вы имеете в виду? Оно что, в крови? — ахнула я.

— Да нет, — запинаясь, пробормотала она.

Получила? Вот так! Я пошла прочь.

Теперь, глядя на себя в зеркало, я уже не так тосковала по своему прежнему лицу. Какой смысл? Его не вернуть. Сколько бы я ни лечилась, лицо никогда не восстановится полностью. Это было сродни потере близкого человека или болезненному разрыву отношений. Я прошла несколько стадий: от отрицания к гневу, от гнева к приятию. Я повторяла себе, что многие люди оказались в худшем положении, чем я. И все же скучала по своей прежней красоте. Случались неудачные дни, когда макияж не ложился, как следует; или я примеряла красивое платье и вдруг понимала, что на ком-нибудь другом, не изуродованном, оно смотрелось бы лучше; или горячие бигуди обжигали ухо… Тогда я взрывалась. Я заливалась злыми слезами и думала, что если бы знала о нападении заранее, то весь день перед этим наряжалась и любовалась бы собой. Я нанесла бы изысканный макияж, накрасила губы ярко-красной помадой и насладилась бы каждым мгновением, стараясь насмотреться на себя еще красивую.

В начале апреля 2010 года мы с мамой опять полетели в Стамбул на второй курс лечения с использованием стволовых клеток. В день приезда мы пошли в местный ресторанчик пообедать и долго говорили, чего уже давно не делали. Я впервые рассказала ей о галлюцинациях, которые мучили меня в больнице, — хотя, конечно, утаила самые ужасные моменты. Я подумала, что мама и так настрадалась, незачем расстраивать ее еще больше.

— Вы с папой, пожалуй, лучше всех понимаете, через что мне пришлось пройти, — сказала я.

— Никто не знает этого так, как ты сама, Кэти, — плакала мама. Мы протянули друг другу руки через стол. — Ты очень храбрая, мы так гордимся тобой!

Пока на следующее утро меня везли в операционную, я шептала короткую молитву. Мы написали ее вместе с медсестрой Элис много месяцев назад, когда я лежала в палате интенсивной терапии. «Господи, прошу Тебя, направь руку врача и помоги мне проснуться. Не дай умереть под наркозом».

А несколько часов спустя я проснулась в послеоперационной палате, и мама отвезла меня в гостиницу. Все еще слабая, в полудреме, я лежала на диване и смотрела Си-эн-эн, как вдруг услышала женский плач в соседнем номере. И тотчас на меня накатили воспоминания. Кожа покрылась мурашками, сердце бешено стучало в груди, я вспомнила, что чувствовала, когда была во власти Дэнни. Как я хотела, чтобы кто-нибудь услышал меня и пришел на помощь! Я снова ощущала запах его пота, чувствовала, как он всей тяжестью наваливается на меня.

— Мам, там что, бьют какую-то женщину? — крикнула я. — Может, позвонить администратору?

— Я пойду послушаю у двери, — сказала мама, выходя в коридор. Я сидела, сжавшись от страха, пока она не появилась на пороге.

— Все в порядке, Кэти. Женщина просто смеялась, — успокоила она меня, и я расплакалась. Но не от страха — от злости. Я злилась, что даже спустя два долгих года Дэнни все еще наводит на меня ужас. Мистер Джавад и целая плеяда других врачей, как хирургов, так и терапевтов, старались вылечить шрамы на моем теле. Но как насчет шрамов на моей душе? Они все еще там, в глубине, как бы я ни пыталась игнорировать их. И эти шрамы самые глубокие. Я думала обо всех женщинах с такими же невидимыми шрамами, о тех, кто прячет свою боль за улыбками. Я помню, как однажды ко мне на улице подошла женщина. Она со слезами на глазах пожала мне руки, и я тотчас поняла — ее тоже кто-то изнасиловал.

Со временем плохие дни случались все реже. В конце мая я рискнула прийти посмотреть лондонский марафон. Один из попечителей фонда, Рос, и мой брат Пол принимали участие в марафоне, чтобы собрать деньги для нашего дела. Я поверить не могла, что стою здесь, на улице, в толпе, и болею за них, подбадриваю криками. Пол в третий раз участвовал в марафоне — в первый раз я лежала в коме после нападения, во второй — еще боялась выходить из дому. А теперь кричала и махала руками, когда он пробегал мимо. Итак, был пройден еще один этап моей жизни. И в перерывах между бесконечными благотворительными встречами и операциями на горле я начала серьезно задумываться о переезде в Лондон.