Крах
Шрифт:
— К концу разговора Мартин был просто рассержен. Как-то все слишком чрезмерно. «Это моя жизнь, я знаю, что делаю». Меня заместила Анна… Она для него теперь на первом месте… Как будто так и должно быть. Она смотрела на меня насмешливо. Наша собственная жизнь несколько перегружена в настоящий момент, ты не находишь?
— Немного. Это пройдет.
— Если бы я не знала тебя так хорошо, могла бы сейчас убедиться, что ты скрываешь от меня какое-то дело.
— Ты могла бы? Я польщен.
— Ну хорошо, не будем продолжать. Я не могу этого выносить и не буду поддерживать
Но она сама вызвала меня на него своим взглядом.
— Мне казалось, я должным образом предупреждал, — прозвучало вслух. Между тем мой внутренний голос произнес: «У меня нет никакого дела, ведь это невозможно назвать делом. Я погубил свое тело, душу и разум. Все мое существование заключалось теперь во встречах с Анной. Моя жизнь до нее оказалась абсолютной ложью, и ты, Ингрид, сыграла в этом не последнюю роль. Без Анны для меня не будет ничего. Ничего после нее».
Утомленно улыбаясь от жалости к себе, я пошел поработать час-другой в своем кабинете. Я хотел дать Ингрид возможность лечь в постель и заснуть без дальнейшего разговора. Новый ритуал был установлен. В самом начале он требовал абсолютного исполнения.
Я позвонил на следующий день.
— Анна, я должен увидеть тебя.
— Знаю. Я шла тебе звонить.
— У тебя дома в три тридцать?
— Да.
Она открыла дверь, и я прошел за ней в спальню. С туалетного столика, стоявшего возле кровати, она взяла фотографию юного мальчика. Длинное, угловатое, почти мрачное лицо словно заглядывало мне в душу. Несомненно, в нем было сходство с Мартином. Но, как и говорила Анна, неглубокое.
— Ты видишь, они не похожи.
— Тогда зачем ты повторила во всеуслышанье слова, сказанные твоим отцом?
Она заботливо убрала фотографию в выдвижной ящик.
— Я была рассержена на него. Очень рассержена. Он мог бы промолчать.
— Скажи, ты обратила внимание на это сходство, когда впервые увидела Мартина?
— Конечно. На секунду… разумеется.
— Не это ли отчасти притягивает тебя к Мартину?
— Нет-нет. Мне нужна нормальная семейная жизнь.
— Какой странный способ ее достигнуть.
Она усмехнулась.
— Ты опять переступаешь черту. Но, к счастью, не так далеко, как раньше. Ты меняешься.
— Я несу свою ношу. Моя прежняя жизнь завершилась, и дорога назад отрезана.
Она придвинула лицо вплотную к моему и прошептала:
— Все. Всегда.
Черты ее лица странно увеличились в этом ракурсе и почти неприятно подавляли меня. Вокруг нас опрокинулась и закружилась комната, вверх-вниз, вверх-вниз, вихрь из дерева, стекла и бархата. Тот день принадлежал мне, в изгибе ее позвоночника я, казалось, обрел тайный ключ ее души. После мы затихли, ее лицо словно вдавилось в шелковый узор стены, и мое тело тяжко накрыло хрупкую спину. Экстаз отлетел, и ее лицо вновь успокоилось в своем былом совершенстве. И все мое прошлое, все предстоящее с новой силой обрушилось на меня.
Когда я смог подняться, она сказала:
— У меня есть для тебя подарок — Она протянула крохотную коробочку. — Я держу свои обещания. Помни это. Остальное забудь. — Она сжала моей ладонью эту шкатулку —
Забрел в небольшое кафе. Мне было необходимо найти какое-то укромное место, чтобы спокойно открыть коробочку. Внутри было два ключа. Квартира В. 15. Велбек Вэй, Б 1. Я остановил такси и через минуту отъехал.
За впечатляющим фасадом круглого здания лежал темно-зеленый мраморный холл, в конце которого поднималась лестница с галереями площадок, обнесенных точеными деревянными балюстрадами. Небольшой купол из цветного стекла отбрасывал жутковатые отсветы на мрамор, дерево и бледно-серые стены. На каждой площадке дверь в дверь смотрели две квартиры.
Каждая представляла собой одну комнату, с ванной и кухней. Мебели было немного, большой стол, несколько кресел и в углу небольшая двуспальная кровать. Рядом с пустыми книжными полками стоял низкий стеклянный столик. На нем лежала записка. «Здесь не будет никого, кроме нас. Мир внутри мира. Я зайду, чтобы узнать твои пожелания. В этой, сотворенной мною земле правишь ты, и здесь я — твоя раба. Я буду ждать тебя в то время, которое ты назначишь. Я всегда буду там, покорная твоей воле».
Около письма находился откидной календарь в античном стиле и такое же перо с чернильным прибором. Календарь был открыт на сегодняшней дате. Страница была заложена длинной зеленой шелковой лентой, и внизу было написано: «И он пришел в свое королевство». Я перевернул страницу и нашел слова: «Анна ждет в двенадцать минут третьего»…
Я зашел в ванную. Она была загромождена зубными щетками, пастами, мылом, туалетной бумагой, полотенцами и прочей ерундой. На кухне я нашел две чашки с блюдцами, два бокала, чай, кофе, виски. В холодильнике стояла только вода в бутылках. Я обратил внимание на цвет коврика в душевой. Он был глубокого винного оттенка. В комнате не было штор, темные жалюзи защищали от солнца единственное очень большое окно, смотревшее в довольно уютный скверик. Дернул шнур, и на меня упала полутьма. Я высоко оценил мое королевство и был вполне доволен.
Заложил ежедневник лентой цвета жухлой травы и под нее положил записку, гласившую: «Открой на двадцатом числе, между двенадцатью и двумя».
После чего покинул дом.
Той ночью мы с Ингрид разошлись после обеда, на котором обсуждали свадьбу, по нашим традиционным убежищам… Для меня таким местом был кабинет, спальня — для нее. Я постоянно чувствовал в кармане ключи, как только очень бедный человек может ощущать украденный драгоценный камень. Сокровище, которое перевернет всю его жизнь.
Мои дни были заполнены заседаниями комитета, а ночи — обрывками разговоров с Ингрид о предстоящей свадьбе, пустыми победами и бесполезной суетой, хоть как-то еще связывавшими мужчину и женщину. Только для того, чтобы смягчить единственно значимые для меня оковы.
Когда настало время, она написала в календаре. Назначила время от четырех до шести в день накануне ее свадьбы. Она взяла ленту, небесно-голубую, и несколько раз обвила ею дневник. Как будто погладила мое лицо и, приласкав, сказала: «Все. Всегда. Помни».