Ковен озера Шамплейн
Шрифт:
Я бы наверняка оскорбилась, если бы все еще слушала Тюльпану. Вместо этого я лихорадочно вспоминала ритуал, который позволил бы безболезненно снять с Исаака часы, не лишая его второй руки. Воспользовавшись моим смятением, мимо что-то проскочило; что-то маленькое, прыткое и очень самонадеянное, с болтающимся оловянным крестиком на груди.
– Морган, стой!
Я не поняла, кому именно принадлежал этот крик – мне или Тюльпане. Она тоже побледнела, выбросив вперед руку, но не успела перехватить ее. Морган скрылась в гостиной, которую сотрясал голодный рев.
– Морган!
Тюльпана
Там, в центре холла, на увесистой хрустальной люстре раскачивалось урчащее существо, опустив свою белую маску к Морган, что стояла внизу. Исаак не двигался, как и она: оба смотрели друг на друга, не дыша. Будто кролик и свирепый хищник, примеряющийся к прыжку, – только кто из них кто?
Руководимая инстинктами, которые мне не было дано понять, Морган запрокинула голову и даже не вздрогнула, когда Исаак, издав булькающий звук, спикировал вниз.
Деревянный паркет пошел трещинами от его веса. Между Исааком и Морган осталось лишь несколько дюймов, отделяющих миловидное румяное личико от уродливой улыбки, прорезанной в маске до самых ушей. Когти-лезвия бряцали, тянясь к ней, но Морган не собиралась отступать. Золото ее души, просвечивающее сквозь кожу, отразилось в матовой черноте бездушных глаз.
И затем что-то произошло – нечто неуловимое, состоящее из чистой и дикой магии без изъяна. Исаак заскулил и рухнул перед Морган навзничь, растекаясь на полу кляксой. Тьма сползла с него пуховым одеялом и обнажила вывернутую руку с механическими часами.
Замочек щелкнул, и стальной браслет расстегнулся, освобождая Исаака от прожорливой сущности. Диббук заполз обратно в свою шкатулку, а Исаак закряхтел, свернувшись калачиком. Его бил озноб, будто после долгой болезни: налившаяся синевой кожа блестела от пота, а вместе с кашлем на паркет брызгала красная слюна.
– Простите, – выдавил он, когда Тюльпана села рядом, пинком отправив часы с диббуком под шкаф, чтобы они затерялись там и не мозолили глаза. – Я не хотел никому навредить… Я хотел как лучше…
– Но получилось как всегда, – хмыкнула Тюльпана. Ее лицо смягчилось, когда Исаака снова накрыло волной крупной дрожи, такой сильной, что та выкрутила ему пальцы, даже металлические. – Вставай. Тебе надо отдохнуть.
Исаак не заметил меня, пребывая в горячке. На полусогнутых ногах, опираясь о плечо Тюльпаны, он доковылял до кухни и свалился где-то там, потянув за собой ворох загремевших кастрюль.
– Caray![18] Теперь понимаю, как чувствует себя Штрудель, бегая от Бакса по всему дому.
Диего вывалился из чулана весь пыльный и взмокший. В одной руке он сжимал кочергу, а в другой – горящий пучок полыни. Все это посыпалось на пол при виде нас. Прижавшись спиной к двери, Диего оттянул ворот дырявой майки, пропуская к пылающему телу прохладный воздух, а затем поднял глаза.
– Морган, я же велел тебе оставаться в Завтра! – воскликнул он драматично, но, немного помолчав, добавил: – Как хорошо, что ты меня не послушалась!
Будто придя в себя, Морган заморгала, завороженно
– Все в порядке? – спросила я, и Морган слабо кивнула, облизывая пересохшие губы. – Ты…
– В норме. Немножко устала… Надо присесть.
А вот и то самое последствие.
Морган неуклюже пошатнулась, и Диего поймал ее, не дав разбить лоб о дверной косяк. Я же с замиранием сердца глянула на свою метку, как на часы: она оставалась неизменной. Значит, успеваю.
– Одри…
Диего поджал губы и кивнул в сторону витражных окон: розы, выложенные на них мозаикой, пошли трещинами. Через сколы и стеклянную паутину можно было разглядеть неумирающий сад моей матери. Он весь ходил ходуном, раскуроченный и наполненный хором мужских голосов.
– Присмотри за Морган, – бросила я напоследок, вылетая из дома.
Внутренний двор огораживал непроходимый лес, а в его сердцевине вздымался купол стеклянной оранжереи, коридором примыкающей к дому. Там росли фруктовые деревья, лабиринт из цветочных кустов, а по грунтовой дорожке можно было прийти туда, где двое близких мне людей бились не на жизнь, а на смерть. Один из них, правда, был близок мне только по крови.
– И это все, что ты можешь, «следующий Верховный»?
– Нет. Когда я закончу, Одри даже не узнает твой хладный труп!
Хруст веток. Прекрасный сад Виктории был изувечен мечом атташе и колдовством ее сына. Я услышала хлопанье крыльев полумертвой совы, пролетающей над головой: Баби, как третейский судья, взгромоздился на верхушку яблони. Я спряталась за ее стволом, приподнимаясь на носочках и осторожно выглядывая. От увиденного мои ногти впились в кору.
Навахон Коула танцевал в воздухе, как и Джулиан, ловко парирующий его выпады позолоченным протезом, – красота и смерть в окружении неувядающих цветов. Мне уже доводилось видеть их дуэли прежде, но эта была роковой – жирная точка в конце пути, который они оба прошли, чтобы встретиться здесь, в лоне озера Шамплейн. В воздухе благоухало кровью и астрами. На лице Джулиана играла улыбка, опьяненная безумием: он жаждал этого едва ли не больше, чем нашего воссоединения.
Металлические пластины на его пальцах крутились, как шестеренки, то превращаясь в пилящие лезвия, то срастаясь в острый мизерикорд. Но Коул уворачивался и от того, и от другого: лавировал меж цветочными кустами, круша глиняные горшки и выбивая стекла оранжереи. Джулиан не мог до него добраться – ни ухищрениями, ни магией.
– У нас ведь один – один? – усмехнулся Коул сквозь одышку, даже не заботясь о том, чтобы вытереть с лица капающую кровь.
– Ты про тот раз в баре, когда мы играли в «иглоукалывание», но вмешалась Одри с Королевой Шепота? – поддразнил Джулиан, и его металлические пальцы обрели форму когтей, точь-в-точь как лезвия диббука. В ответ на это Коул обхватил палисандровую рукоять двумя руками.