Ковен озера Шамплейн
Шрифт:
Я потупилась и принесла Ворожее тысячу извинений, пока она не ушла, а потом Коул затащил меня под крышу дома, пыльный и красный от зноя.
Внутри хижина оказалась такой, каким я и представляла себе жилище архаичного ковена, в котором на протяжении веков не менялось ничего, кроме времен года. Крыша ходила ходуном от ветра, а комнат не было вовсе: весь дом представлял собою единое пространство, где гостиная плавно перетекала в кухонный уголок, а поодаль стояла подвесная кровать. Не считая ее, немногочисленная мебель видала и лучшие дни: допотопный умывальник, старое радио, книжный шкаф с креслом-качалкой. Зато
Настоящим шоком стали мини-холодильник и газовая плита, замаскированная под голландскую печку, – все-таки Ворожея не соврала, и современные блага у них тоже имелись! Как и водопровод: ванна, выточенная из цельного бревна можжевельника, стояла в самом углу под мозаичным окошком. Очень быстро ее наполнил душистый пар, напоминающий о скандинавских банях, а еще чуть позже довольный Коул развалился на подушках в одном полотенце, закрученном вокруг бедер.
– Блаженство, – выдохнул он, глядя на потолок, заросший паутиной. – Тюльпана убьет нас за то, что мы не вернулись… Хорошо, что в машине полно яблочных пирогов и кошачьего корма. Кстати, уже почти стемнело! Мне не терпится увидеть Белтейн.
– Хм, а Ворожея не соврала, – пробормотала я, распахивая платяной шкаф, мокрая и взъерошенная, как и Коул: мы едва уместились в одной ванне и чуть не подрались за кусок лимонного мыла. – Здесь действительно есть все, что нам нужно. О!.. Кардиган, который я купила с Зои месяц назад! Неужели шкаф и вправду переносит вещи? Но почему-то мне кажется, что надеть нам стоит именно это…
Я повертела в руках незнакомое белое платье с бахромой на рукавах, тиснением по декольте и вышивкой в виде колеса года. Таким же знаком были помечены карманы мужских штанов из песочного хлопка, которые нерешительно надел Коул, и его рубашка с прорезью почти до живота. Эта прорезь открывала и переплетения родинок на молочной коже, и старые шрамы (что нравилось мне особенно в этом наряде).
Когда мы оба были почти готовы, в дом ворвался непрошеный сквозняк: все окна и двери были закрыты, но он все равно затушил горящий очаг, который я прежде не могла погасить даже водой. Сухие ветки застучали по окнам, поторапливая нас, и в воздухе повеяло магией – смерть мира во тьме и возрождение в свете.
– В Белтейн домашним каминам запрещено гореть. Разжигается лишь один костер, на который и собирается весь ковен, – поведала я Коулу, придержав его руку, тянущуюся к ножнам. – Оставь меч. Лишь Джулиану взбрело в голову перерезать всю семью на Имболк – для прочих ведьм бойня в Великие Дни просто кощунство! К тому же, как мы уже поняли, навахон против Луны бесполезен.
Коул скривился, уязвленный. Во дворе нас уже ждали обещанные болотные огни, выстроившись в линию от начала лестницы и тянущиеся в глубь деревни. Как и в лесу Шамплейн, они мерцали дружелюбным зеленоватым светом, рассеиваясь со звуком детского смеха, стоило к ним приблизиться.
– Что еще мне надо знать о Белтейне? – осторожно спросил Коул, пока мы
На пустыню уже опустились сумерки, и все домики, что мы проходили, смотрели нам вслед темными безжизненными окнами: ни свечи, ни искорки. Темным-темно! Чем дальше нас уводили блуждающие огни, тем плотнее становился воздух.
– Никаких жертвоприношений, не беспокойся. Максимум сожжение соломенной куклы, – сказала я Коулу то, что он надеялся услышать, такой домашний в этих хлопковых одеяниях, похожих на те, в которых мы праздновали Самайн Вуду. В них он вполне мог сойти за местного, если бы тигриные глаза не смотрели так настороженно, высматривая угрозу в каждом проходящем мимо ведьмаке.
Вскоре показались незажженные факелы, выстилающие дорогу к холму, и блуждающие огни привели нас к толпе, что потоком стекалась сюда. Играли лютни, флейты и диджериду, дети поедали карамельные яблоки, а взрослые набирали черпаками медовуху из бочек.
– Что они делают? – поинтересовался Коул, наблюдая, как молодежь наворачивает круги вокруг Майского шеста, держась за атласные ленты, ниспадающие с верхушки. Юноши всячески пытались набросить их на девушек и повалить наземь, громко подтрунивая друг над другом.
– О… Это такая разновидность флирта. – Я ухмыльнулась, вспоминая, как один из учеников мамы однажды пытался проделать со мной тот же трюк, пока я не бросила его ленточку в костер. – Юноши стараются опутать приглянувшуюся девушку лентой – если удалось, она должна убегать. Сумел догнать – значит, на эту волшебную ночь девушка твоя.
Коул задумчиво кивнул и, не отводя взгляда с хоровода пестрых лент, прижал меня к себе, не давая затеряться в толпе.
Там, на возвышенности, в окружении накрытых столов, ломящихся от ягодных пирогов, уже готовился костер. Луна давала охотникам указания, как сложить поленья из терна и бузины, чтобы костер горел как можно дольше. Ее платье, сотканное из живых цветов и золотой парчи, развевалось на ветру, легкое, как свадебная вуаль… И такое же прозрачное. Косы жемчужных волос были скреплены короной-атурой из терна и роз. Страшно подумать, как от такой тяжести у нее не сломалась шея!
Сделав вид, что она не заметила нас, Луна прошествовала в обход столов, проверяя, все ли готово. В тот же миг, как она махнула рукой, веселье вокруг затихло: ковен отбросил игры и потянулся к кряхтящей старушке с выбеленным лицом, вышедшей к костру под руку с Ворожеей.
– Должно быть, это третья Верховная – Шайя, – прошептала я Коулу, мысленно возвращаясь к ритуалу Тюльпаны и Триединой богине. – Дева, Мать, Старица…
– Тш-ш! – зашипела на меня Гён, возникнув рядом из тени со связкой яблок в руках и лентой, опутывающей ее ноги после забавы у Майского шеста.
Я послушно смолкла, внимая. Голоса Ворожеи и Луны, вставших по бокам от Шайи спиной к костру, раздались нараспев:
– Солнце зашло! Погибла богиня-всадница Рианнон, а юный огненный бог убил старого бога зимы. Сегодня и траур, и праздник: он сочетается браком с его лунной женой Серидвеной. Пусть в эту ночь они наплодят столько детей, сколько на небе звезд, и одарят нас своей любовью, чтобы мы дарили ее всем ныне живущим. Пусть Кейлик Бхаэр бросит свой посох, а холод и ночь уйдут, чтобы наша почва понесла, как молодая дева. Да будет так!