Коты Синдзюку

Сукегава Дуриан

— Так давно…

— Поджелудочная. Когда попал в больницу, было поздно.

Юмэ промолчала, только кивнула. Потом я добавил чуть тише:

— И Ра-сана тоже нет. Говорили, болезнь… но подробностей я не знаю.

— Вот как… — тихо прошептала Юмэ.

Мы шли молча. Лишь шаги и дыхание рядом. Потом она едва слышно, почти теряясь в шуме улицы, сказала:

— Я всем доставляла только хлопоты.

Я сделал вид, что не расслышал.

— Просто время ушло, — произнес я. — Кто-то остался, а кто-то ушел.

— Это

верно, — кивнула Юмэ. — А как, например, Наташа?

— А, Наташа иногда заходит. Вышла замуж за Тамаго-сенсея.

— Правда?

Лицо Юмэ смягчилось. Улыбка, мимолетная, словно отблеск света на воде, вспыхнула и погасла. Я подумал, что, наверное, сейчас и было то самое время, когда нужно говорить о таких вещах.

— Наташа, кажется, до сих пор играет роль королевы, — сказал я. — А Тамаго-сенсей вышел на пенсию и живет в свое удовольствие.

— У них характеры хорошо сошлись…

— Они до сих пор приходят в бар держась за руки.

Юмэ кивала, слушая. И я продолжил, рассказывая про старых завсегдатаев бара.

Про Гэта-рока, которому скоро шестьдесят, а он все еще качает седой шевелюрой на сцене и пьет «Хоппи», читая книги вроде «Средиземноморская диета для долголетия». Про Хаганэ-сана, который больше не встает, чтобы показать бицепсы, но все равно не теряет привычки хитрить и подшучивать над другими. Про усы-Фудзи, переехавшего в горы Яманаси, откуда он шлет открытки, полные пафоса и вина: «Пью красное вино, глядя на настоящую Фудзи». Про Режиссера, который, даже перешагнув семидесятилетний рубеж, все еще громогласно спорит с молодежью, крича: «Вы даже в щели истории не протиснетесь!» И про Гатцу-сана, который несколько лет назад прозрел, принял буддизм и теперь вечно толкует о «Сутре сердца».

Юмэ шла рядом, улыбаясь и кивая, но чаще смотрела вниз, словно боялась встретиться взглядом с прошлым. Лишь когда я упомянул господина Граната, она вдруг подняла глаза — в них мелькнуло живое любопытство.

— Он, наверное, уже… ушел?

— Как бы не так! — засмеялся я. — Жив-здоров! И по-прежнему во всей своей красе.

— Да быть не может!

— Ему уже восемьдесят, а он все еще выходит в блестках.

Вот когда Юмэ, та самая Юмэ, которую я не видел четверть века, впервые тихо рассмеялась. Смех вышел светлым, теплым, естественным, и я вдруг понял, что теперь он стал лучшим доказательством, что время, каким бы беспощадным оно ни было, все же умеет порой быть милостивым.

Конечно, в голове теснилась целая туча вопросов. Каждый был подобен непрошенной птице, бившейся о стены памяти. Чтобы высказать хоть один, не хватило бы целой ночи. Но желания обрушить их на Юмэ, которая, несмотря ни на что, все же пришла, не возникло.

— Неужели и правда прошло столько времени? — сказала она, лавируя между пьяными прохожими.

— Да, правда, — ответил я тихо.

— И Яма-тян стал поэтом…

— Ну… — отчего-то смутился я. — Можно и так сказать.

—

Все это время я была твоей читательницей.

— Правда? Очень приятно слышать, спасибо.

— В своих эссе ты писал, что работаешь в «Каринке»?

— Да, на одних сказках далеко не уедешь, а у меня сын-подросток, надо думать об учебе, о будущем, — кивнул я.

— Понятно. Значит, ты женился… Какая у тебя жена?

Повисла короткая пауза. Я перевел дыхание и честно ответил:

— Обычная женщина. Но, что бы ни случилось, она ко всему относится спокойно.

— Где же вы познакомились?

— Она младшая дочь хозяйки квартиры, где я прежде жил. Как-то пригласили выпить, разговорились… так и пошло.

Юмэ улыбнулась едва заметно, и в ее взгляде мелькнуло нечто похожее на облегчение.

— Хм-м… я рада, — произнесла она и, помолчав, добавила чуть тише: — Знаешь, Яма-тян, у меня теперь тоже своя семья.

— О, вот как? Это ведь хорошо.

Я постарался произнести это бодро, даже чуть громче, чем требовалось, чтобы заглушить шум Кабуки-тё. Но в груди поднималось то странное чувство — не ревность и не боль, а тихое одиночество, похожее на далекий звук колокольчика в тумане.

— А твой муж чем занимается?

— Он повар. После того как я ушла от всех вас, я решила начать жизнь с чистого листа и переехала в Нагою.

— В Нагою? — переспросил я.

— Да, в район Фусиими. Мой адвокат советовал это место, потому что у него там были знакомые в одном японском ресторане. Я устроилась туда работать и… сошлась с поваром.

— Да ну, правда? — я кивнул, стараясь улыбнуться. А внутри все звенело и болело от вопросов.

Почему ты не вернулась? Я ведь писал тебе письма, почему ты ни разу не ответила?

Но ни одно из этих слов не сорвалось с языка, и я снова сделал вид, что ничего не происходит, словно все, что есть между нами, — это просто вечерняя прогулка под огнями Кабуки-тё.

— У меня тоже есть ребенок. Дочка, — продолжила Юмэ.

— Сколько ей?

— Скоро пойдет в первый класс средней школы.

— Вот как… Поздравляю, Юмэ-тян.

— Спасибо.

Мы говорили понемногу, будто крались вокруг главного, боясь спугнуть прошлое. Так, шаг за шагом, обошли весь Кабуки-тё и снова оказались под красным фонарем бара. Я еще раз спросил:

— Может, все-таки зайдешь?

Но Юмэ вновь покачала головой:

— Прости. Не могу.

Она остановилась, открыла сумку и на мгновение опустила глаза, будто собиралась с духом.

— Я и правда… твоя читательница.

На ладони блеснула обложка — «Золотые и серебряные гортензии». Мой сборник. Потертые края, чуть пожелтевшие страницы явно свидетельствовали о множестве прикосновений.

— Не счесть, сколько раз я перечитывала, — сказала она, и в голосе ее прозвучало что-то среднее между улыбкой и вздохом.