Кот в сапогах
Шрифт:
— Надо показать парижанам нашу силу.
— Разве ты со своими пушками продемонстрировал ее недостаточно?
— Что до пушек, их надо всю ночь возить по улицам города.
— Зачем эти ненужные провокации…
— Достаточно будет просто показать их.
— Поступай как знаешь, — отмахнулся Баррас, — так или иначе, Париж наш. Дювиньо со своим отрядом продвигается по бульварам, Брюн занял Пале-Рояль, Карто обратил в паническое бегство мятежников с правого берега, наши солдаты выкуривают их из последних нор: на острове Святого Людовика, во Французском театре, в Пантеоне…
Темнело. Добровольцы генерала Беррюйе зажгли факелы от еще не потушенных пушкарских фитилей и с ними выступили впереди Барраса и Буонапарте, которые верхом на лошадях, шагом, бок о бок направились в сторону улицы Вивьен. Их кортеж не встретил на пути никого, кроме солдат. Баррас поинтересовался у своего протеже:
—
— Прекрасно видел, как в театре. Стреляли прямо напротив меня. Едва мы получили твои две пушки, какой-то мюскаден или агент Лондона, это мы выясним, наудачу пальнул в нас, никого не задев. Тогда мы дали отпор.
— Согласно приказу.
— Твоему приказу.
— Мне докладывали, что стреляли из окна кафе Венюа.
— Нет. С четвертого этажа соседнего дома. Я видел вспышку.
— Почему этот идиот развязал бойню?
— Вероятно, ему надоело ждать, впрочем, так же, как и нам. Но он был не столь дисциплинирован.
— Хотел бы я знать его имя.
Буонапарте промолчал. Приблизившись к улице Вивьен, они увидели обломки вчерашней баррикады, вдребезги разнесенной ядрами, рядом зиял портал монастыря Дочерей Святого Фомы. Якобинцы вошли туда с факелами и ружьями, держась настороже, но нет, нигде ни души, только две лошади, бродя по заросшему монастырскому саду, щипали в потемках бурьян, да покачивался на ветру фонарь перед часовней, где прошумело столько пламенных дискуссий.
По площади Карусели одна за другой катились повозки, груженные ранеными. Гренадеры и депутаты помогали перетаскивать их в залы Тюильри, приспособленные под лазарет. Вот и Делормель взбирается по ступеням, цепляясь за поручни, с гусаром на спине. Раненый поскрипывает зубами, его раздробленная нога безжизненно болтается. Хирург помогает народному представителю избавиться от своей ноши; вдвоем они укладывают гусара на банкетку, обитую зеленым бархатом. Еще в самом разгаре мятежа посланцы Конвента отправились за врачами и фельдшерами в госпиталь Гро-Кайу; теперь все эти медики переходили от одного умирающего к другому, кому мягким привычным движением ладони закрывали глаза, кому обматывали бинтами из простынь искореженные руки и ноги, и на ткани тотчас проступали багровые пятна. Хирург с помощью пинцета извлек пулю, засевшую в бедре пациента, и опрыскал рану водкой. Со всех сторон слышны стоны, жалобы, но кто-то уже спрашивает, что слышно новенького. Пушкарь с раздробленной ключицей, которого усадили на трофейные вражеские знамена, устилающие пол длинной залы, рассказывал, что у восставших тоже имеются пушки, они у них в Бельвиле, а стало быть, уличные бои еще не закончены. Вдали то били барабаны, возвещая общий сбор, то кто-то затягивал «Марсельезу». Покидая залу заседаний, депутаты, обогащенные новыми сведениями, заглядывали сюда, и всякий раз подтверждали: вожаки мятежников унесли ноги; при таких известиях гренадер со вспоротым животом, распростертый на тюфяке, испустил дух с улыбкой на устах. Самое деятельное участие в происходящем принимали женщины, сновавшие туда-сюда, стараясь облегчит мучения раненых ласковым словом или делая перевязки. Но простыней уже не хватало, и вот один из депутатов жертвует носовой платок, а Розали, сбросив мужской редингот, разрывает рубашку, чтобы забинтовать открытую рану на лодыжке гримасничающего от боли великана-жандарма. Увидев супругу с голым бюстом среди всего этого хаоса, Делормель подошел к ней и прошептал на ухо:
— Ты с ума сошла, разве можно в таком непристойном виде ухаживать за этими бедолагами?
— А, это ты… Может, ты считаешь пристойным состояние, в которое привели этих, как ты сказал, бедолаг?
Он наклонился, поднял с пола небрежно оброненный женой редингот, помог ей надеть его и самолично застегнул на все пуговицы до самого горла. Заметив на одежде Делормеля кровавое пятно, она тихонько вскрикнула:
— Тебя зацепило? Пулей?
— Нет.
— А это что у тебя на бедре?..
— Да кровь гусара, которого я тащил.
Но тут подвезли новую порцию, и Розали бросилась к раненым, которых уже распихивали с грехом пополам куда придется. Она металась от одного к другому. Сент-Обена среди них не было, но привезут ли его, даже если найдут? Она здесь не видела ни одного мюскадена. Похоже, их бросили подыхать на мостовой? Представив, как ее любовник со вспоротым животом валяется где-нибудь в переулке, она воспользовалась тем, что опустевшая повозка была готова отправиться за новым грузом раненых и убитых, и незаметно проскользнула в сопровождающую ее группу жандармов и фельдшеров; они несли носилки и факелы, двигались молча не позволяя себе ни единого слова. Повозки покатились по улице Карусели, потом
— Э, парень, — окликнул ее ветеран, — да ты, видать, раскис?
— Мне показалось, что я вижу знакомого, — пролепетала Розали.
— Ты что, водился с напудренными кривляками вроде этих?
— А там, в церкви, больше никого нет?
— Вот уж чего не знаю, мой мальчик. Сходи да посмотри.
Розали стремглав взбежала на крыльцо со своей лампой. Вошла в искореженный портал. Она шла вдоль притворов с запертыми решетками, обшаривала темные углы, и осколки расстрелянных витражей громко хрустели у нее под ногами. Храм был пуст. Когда она вышла, повозок перед церковью уже не было. Исчезли и трупы. Зато в тупик Дофина входила новая процессия. Это были рабочие команды со своим инструментом — с корзинами, метлами, мешками штукатурки. Они без промедления принялись устранять ущерб. Им предстояло срочно заделать выбоины в колоннах, причиненные артиллерийским обстрелом, замазать следы пуль на стенах, подмести церковную паперть, соскрести пятна черной, уже запекшейся крови, убрать осколки витражей. Любопытные, что нахлынут сюда, едва рассветет, спеша поглазеть на место событий, не должны увидеть ничего этого. Только мирные улицы без всяких следов сражения.
Когда началась пальба, Сент-Обену выпали разом и большая удача, и горестная утрата. Случилось так, что на церковном крыльце Дюссо оказался прямо перед ним. Первый же залп стал для юноши роковым. Сент-Обен, кашляя и задыхаясь от дыма, подхватил его на руки, кое-как дотащил до портала. Внутри церкви он прислонил своего друга к ограде придела и застыл в полной прострации, стоя на коленях на холодных плитах, безразличный к пушечным залпам, грохочущим снова и снова. Мюскадены метались взад-вперед, искали выход; маленький кюре, жирный, как раздувшийся паук, тряс Сент-Обена за плечо:
— Уходите отсюда, сударь! Бегите!
— Это мой брат, — пробормотал Сент-Обен, все еще сжимая Дюссо в своих объятиях.
— Нет, сударь. Он был вашим братом.
— Это мой брат…
— Он не воскреснет, — суровым тоном проповедника сказал маленький кюре. — Поспешите! Они не прекратят стрельбу, а живые королю нужнее, чем мертвые.
— Нужнее? Зачем?
— Не делайте глупостей, сударь, уходите!
И Сент-Обен встал. Он был исцарапан осколками, что сыпались на пол окружающей хоры галереи. Несколько порезов. Сущие пустяки.
— Выход здесь! Здесь!
Маленький кюре надсаживался, во все горло скликая уцелевших и подталкивая их к двустворчатым дверям ризницы.
Как только мюскадены выбрались наружу, они тотчас разбежались кто куда по ближним улицам; многие побросали свое оружие и патронташи, которые теперь лишь без толку обременяли, и растеряли свои неудобные шляпы. Одни удирали в сторону рынка, что недавно устроили на месте разрушенного Якобинского клуба, другие бросились к улице Гайон, спеша кружным путем возвратиться к себе домой. Сент-Обен с кучкой приунывших роялистов свернул в проезд Сен-Гийом, он шагал быстро, размашисто, миновал, уже запыхавшись, улицу Закона, параллельную занятой войсками Вивьен; со стороны Пале-Рояля доносилась стрельба, какие-то взрывы. Большая часть его злополучных спутников уже рассосалась, юркнув в подъезды многочисленных гостиниц с меблированными комнатами, чередой тянувшихся до самых бульваров — «Лондонская», «Шартрская», «Цирковая», «Отель Кале»… В меблирашках участники проигранной битвы торопились переодеться и отдохнуть. А Сент-Обену больше жить было негде. И потому он шагал дальше вместе с двумя не в меру заметными, трясущимися от страха мюскаденами — подмастерьем цирюльника и клерком из конторы. Он не знал даже их имен. Думал о Дюссо — если бы убили его, Сент-Обена, как поступил бы друг? Тоже постарался бы выкрутиться, спрятаться, спасая свою шкуру от безымянного погребения в общем рве? Сент-Обен чувствовал себя трусом. Он был сам себе гадок и мучительно искал оправданий. Борьба теперь примет новые формы, его долг — выжить. Он воображал, что призрак Дюссо здесь и одобряет это, он почти слышал его голос. Но такие наигранные помыслы не утешали. Ведь, как ни крути, тот самый генерал Буонапарте, что заинтриговал его и обольстил, убил его лучшего друга.